Чтение онлайн

— Я пришель отин, потому что моих трусей фы тафно расстреляли… Тфа кота раньше… Потому я пришель отин… Поняль, зольдат?..

И неловкость стала прямо–таки невыносимой.

— Разговорчики! — видимо, желая пресечь ее поскорее, прикрикнул капрал. И вдруг бешено рявкнул, вглядываясь из–под ладони в выстывшую прозрачную черноту раскинувшегося за баррикадой проспекта. — Пррр–иготовились!.. Огонь по противнику!..

И, наверное, чтобы подать пример, бухнул огневой хрипотой из своего автомата.

Тут же лязгнул металл и застучали скупые выстрелы из винтовок.

Картина была нереальной.

Потому что блестя под луной причудливой бронзой доспехов, переваливаясь на кривых ненормальных ногах, приближались по всему проспекту рогатые сарацины.

Они были вовсе не такие громадные, как об этом рассказывали, пожалуй, даже несколько ниже среднего роста, но все равно очень страшные, в изогнутых крылатых наплечниках — с копьями, с крюками, крутящимися над головой, со свистящими в воздухе, быстрыми отточенными ятаганами, даже на расстоянии чувствовалась их яростная свирепость: набухал нечеловеческий рев, и колыхался штандарт в виде металлического петуха с раскрытыми крыльями.

— Хэрр!.. Хэрр!.. Хэрр!..

Будто тучи голодного воронья вскипели над городом.

— Хлопчик, скорее бутылки!..

Приподнявшийся на баррикаде капрал, оборачиваясь, беспорядочно колотил воздух руками, а когда подросток, прижимая к груди семь или восемь бутылок, воняющих керосином, неловко добежал до него, то с пронзительным ужасом, наклонившись, увидел, что капрал, успокоясь, сидит, привалившись к проломленной бочке — челюсть у него отвисла, как будто в беззвучном крике, а крестьянские большие глаза совершенно остекленели. И из ткани мундира торчит оперение мощной стрелы с позолоченным древком. И лениво покапывает с него черно–бурая загустевающая уже струйка крови.

Или, может быть, это была струйка мазута?

Присмотреться внимательнее он не хотел и не мог: Давай! Давай!.. — тянулись к нему со всех сторон распяленные ладони. Бутылки были расхватаны за доли секунды. — Да ложись ты, придурок!.. — закричал кто–то в непосредственной близости. Его очень сильно ударили по коленям. Он упал, вероятно, на место, занятое прежде капралом, — жахнуло над самым ухом выстрелившее ружье, раздирающий душу, предсмертный крик взлетел выше неба. Видимо, сарацины подошли уже совсем близко. Подросток поднял голову, и тут же — яркая громадная вспышка озарила окрестности, вероятно, разорвались неподалеку от баррикады сразу все принесенные им бутылки: закрутились черные хлопья, заплясали, распадаясь на мостовой, легкие языки огня, как веселая елка, вспыхнуло вдруг какое–то надвигающееся с проспекта сооружение. А из пекла его, будто плазменная каракатица, вывалилась на мостовую фигура горящего сарацина: пламя вырывалось у него непосредственно из–под доспехов, и, как от пучка бенгальских огней, разлетались во все стороны звездчатые красивые искры.

Впрочем, продолжалось это недолго: сарацин вдруг взорвался, как праздничная хлопушка — пах! — только битые черепки задымились на месте, где он стоял.

Это, по–видимому, подействовало.

Потому что оставшиеся в живых сарацины, побросав бесполезные копья, отхлынули на безопасное расстояние. Было видно, как они, присаживаясь, закрывались щитами: петушиная гравировка блистала на продолговатой поверхности, и вождю, колотящему рукояткой меча по согнутым спинам, не смотря ни на какие усилия, не удавалось заставить их снова двинуться к баррикаде.

Да и самому вождю этого передового отряда тоже не повезло: допотопное ружье над ухом подростка опять резко жахнуло, отрешенное эхо заметалось между домами, вылетел из воронкообразного дула снопик пламени, и беснующийся коротконогий вождь — рухнул, чтобы уже никогда не подняться.

Даже до баррикады долетел слабый разрыв хлопушки.

А спокойный, рассудочный голос Старого Томаса произнес:

— Гут. Это уше есть третий…

Трубочка его, разгораясь, важно попыхивала.

У подростка появилась некоторая надежда.

Но, по–видимому, никаким надеждам сегодня сбыться было не суждено.

Ему снова крикнули:

— Ну что же ты, хлопчик?..

А когда он, опомнившись, метнулся назад, где Елена, присев у стены, неумело, стуча кулаками, запечатывала бутылки, то мгновенно заметил, что по набережной навстречу ему, переваливаясь и взмахивая клинками, бегут разъяренные сарацины.

Было непонятно, откуда они появились.

Вероятно, пока главные силы отряда раз за разом атаковали укрепление с фронта — безуспешно, но приковывая к себе внимание защитников баррикады — меньшая его часть обогнула упрямый квартал стороной и теперь ударила в тыл, предрешив таким образом результат затянувшегося сопротивления.

Так оно, вероятно, и было.

Подросток, во всяком случае, ощутил свою полную беззащитность перед закованными в железо, грозными, приближающимися фигурами.

Положение казалось безвыходным.

Он громко крикнул, чтобы предупредить гвардейцев, которые пока еще ни о чем не подозревали, но на баррикаде в этот момент, наверное, тоже что–то случилось: поднялась вдруг отчаянная, беспорядочная стрельба, кто–то завопил истошным сорванным голосом: Скорее! Скорее!.. — черная громадная бочка, высившаяся как раз по центру сооружения, покачнулась вдруг, как будто потеряв равновесие, и — загрохотала вниз, одновременно разваливаясь на части, а на месте ее освещенные все еще догорающими после предыдущего штурма обломками появились рогатые, бычьи, квадратные головы сарацинов.

То есть, баррикаде оставалось держаться считанные секунды.

— Бежим отсюда!.. — крикнул подросток Елене.

А пока она пятилась и озиралась, видимо, плохо соображая, что происходит, вытащил из кармана сбившейся куртки спичечный коробок и, от бешеного волнения не попадая головками по сернистой грани, все–таки зажег две или три спички сразу, а затем, чиркнув пальцем по керосиновой луже, отведя таким образом запальную загогулину, отодвинулся от нее на корточках насколько было возможно, и, прищурившись, задержав дыхание, прикоснулся к земле желтым трепещущим язычком.

Загудевшее пламя едва не опалило ему лицо.

Тем не менее, он успел отскочить под ближайшую арку. Двор здесь был проходной, и можно было надеяться, что они оторвутся.

— Бежим!..

Однако, Елены рядом с ним почему–то не оказалось, — она оставалась на набережной и сейчас выгибалась, беззвучно крича, — вырываясь из лап неизвестно откуда возникшего сарацина.

И еще один сарацин — кажется, выше и толще обычных воинов — обходил догорающую уже, жалкую лужицу керосина, выставляя перед собой ятаган и оскалившись так, что всю нижнюю часть лица занимали громадные ярко–красные зубы.

В общем, ситуация была безнадежная.

И подросток уже пригнулся, чтобы прыгнуть в эту дремучую безнадежность — драться голыми руками, наверное, мгновенно погибнуть. Как он понимал, никакого другого выхода у него не было — но именно в эту секунду кто–то цепко схватил его сзади за локоть и, немного оттянув в темноту подворотни, произнес пересохшим, скрипучим, надтреснутым, старческим голосом:

— Возьми оружие, мальчик!

Легкая, подвижная, как воробей, старуха, непонятно каким образом тоже оказавшаяся в подворотне, поднималась на цыпочки, чтоб ее было лучше слышно, и протягивала ему какойто длинный узкий предмет, судя по всему, обмотанный сверху донизу промасленной ветошью.