Чтение онлайн

Да, если брать в целом, веселая жизнь на свете Господнем. Это каждый должен усвоить. Вот почему мы на наш милый свет не хмуримся и не ворчим, а всегда им довольны. И упаси Бог походить на того «плохого гостя» на этой земле, о котором мы читаем в Талмуде. На того плохого, невоспитанного гостя, который всем недоволен, даже если Ты, наш благодетельный Хозяин, достал ему луну с неба. Нет, уж лучше быть тем «хорошим гостем», который довольствуется малым и со светлой улыбкой на устах вежливо благодарит Хозяина небесного за все, что Он ему предлагает, пусть это будет даже сухой ломоть хлеба или глоток воды. Только тем, что мы будем всем довольны, со всем согласны, мы докажем свое высокое происхождение, хорошее воспитание и тонкую душу, то есть все то, что присуще людям поистине благородным. И конечно, будем скромными! Это мой совет. И еще дам вам одно напутствие по дороге в Коцк: защитите себя панцирем гибкости, вооружитесь щитом терпения! И кроме того, не думайте, пожалуйста, что вы уже знаете идиш в совершенстве! Но почему? Да потому что, когда явитесь в Коцк, вам придется учить идиш заново, учить с самого начала, словно там говорят на совсем чужом, незнакомом языке. А для чего этот панцирь гибкости и этот щит терпения? Подождите, сейчас узнаете.

Дело в том, что народ хасидский — народ в целом ласковый и приветливый. Мы, что из Белза, не слишком ласковы, надо признать! Зато хасидам из Бориславля, Стрешина, Чорткова или даже из Карлина и Косова в ласковости и смирении нет равных под солнцем.

А хасиды из Коцка? Прости, Господи, таких грубиянов трудно сыскать!

Не иначе как души хасидов коцких не были тогда в то раннее утро у горы Синайской, когда Господь Бог заповедал нам соблюдать правила вежливости и приличия еще прежде, чем дал нам свой Святой Закон. И словно эти коцчане никогда не учили Дерех эрец, ту самую часть Талмуда, которая полностью посвящена благовоспитанному поведению.

Шулем алейхем— приветствие мира и спокойствия — в этом Коцке скажут вам таким грозным голосом, что это приветствие покажется вам проклятием. Если вы попросите хлеба или соли, вам кинут это почти как собаке. А если вы еще посмеете пожаловаться, что в хлебе были отруби или что был он заплесневелый, что сухая селедка была вовсе не селедкой, а подошвой, которую и разгрызть-то нельзя, или если вы разволнуетесь, возмутитесь, что в каше, кроме прочего, попадаются гвозди — да, представьте себе, случались и гвозди! — уверяю вас: вы пожалуетесь или возмутитесь лишь однажды. Во второй раз вы уже никогда не попытаетесь это сделать! А если будете блуждать по бульварам города в поисках дома учения, то лучше никого не спрашивайте, как пройти к нему! Иначе вас ждет полный крах! А когда, наконец, в этом милом доме учения вы будете стоять в уголке и возносить в тихой молитве жалобы сердца своего к Господу, не сомневайтесь: ни с того ни с сего кто-нибудь так грубо врежется в вас, что вы вмиг окажетесь в другом углу дома Божьего и не посмеете даже пикнуть.

При этом, однако, не думайте, что вы находитесь не среди хасидов, а где-нибудь среди насильников содомских. Содомиты, как рассказывает нам Талмуд, намазали невинную девушку медом и бросили ее на произвол пчелам лишь за то, что она дала нищему испить глоток воды и таким образом согрешила против извращенных законов содомских, которые запрещали делать добро и проповедовали зло и всяческие безобразия! Нет, нет, ничего подобного! Уважаемые граждане Томашова, Коцка, Пшисхи, Александры или Геры ничуть не похожи на извергов содомских. Они такие же евреи, как и мы, — целомудренные, отзывчивые, проявляющие милосердие, подобно нам. Но они исповедуют странную жизненную философию. Весьма оригинальную. Они считают, что благодаря вежливому и ласковому обхождению люди становятся тщеславными. Ласковость и приветливость — добродетели сомнительные, и их цена весьма спорная. Ведь они могут нанести человеку большой моральный урон, породить в нем гордость и высокомерие — из всех пороков наихудшие.

А посему в интересах вечного блага наших ближних нам должно обращаться с ними как можно грубее и ни к кому не проявлять слишком большую нежность и вежливость. Напротив, чем человек грубее, тем большей похвалы он достоин.

Пожалуй, против этой логики ничего нельзя возразить. Даже с точки зрения тонкой этики любавичских хабадников [42] , а уж о нас, о белзских хнёках, и говорить не приходится. Но есть тысячи иных причин, которые могут по праву возбуждать всеобщее негодование. Достаточно упомянуть, что в Коцке на Пейсах крошат мацу в кофе или в суп, чего не делают никакие другие хасиды, даже самый последний, никудышный из них. Или, к примеру, милые кнедлички Бааль-Шема из толченой мацы, которые мы, все остальные хасиды, обычно едим только на восьмой, последний, день праздника, коцкие хасиды едят с первого же праздничного вечера. Поэтому белзские хасиды совершенно справедливо сочинили про них фразу, ставшую крылатой: Они думают о кнедличках, а не о свободе и спасении в святой беседе…

Рассказывают, что однажды коцкие хасиды решили, что все три дня не будут надевать молитвенные ремешки. Якобы для того, чтобы видеть, какие последствия может это возыметь на ход мировых событий. Мне не известно, чем кончился этот опыт и какие он имел последствия. Однако сомневаюсь и боюсь, что такое кощунственное искушение Господа Бога вообще допустимо. Но кто знает?! Злые языки даже утверждают, что якобы коцкие хасиды ели мясо гусей, насильно откормленных еловыми шишками или кукурузой. Но это, скорее всего, пустая болтовня! Хороши были бы эти хасиды!

Чтобы хоть немного разобраться в этой толчее коцчан, нужно по-быстрому повторить генеалогию коцких святых. Мы уже знаем, что наш святой ребе реб Шмелке из Микулова имел ученика по имени реб Мойше-Йиде-Лейб из Сасова. Ну а учеником святого рабби Мойше-Лейба был Святой Иудеянин. Святой Иудеянин, который нередко наезжал к святому Провидцу Люблинскому и к святому Проповеднику Козницкому, в свою очередь имел ученика по имени реб Буним. Реб Симха-Буним из Пшисхи. Его учеником был ребе реб Менделе из Томашова, который позже стал коцким рабби, и, наконец, учеником реб Менделе был реб Иче-Майр, известный под именем Рима Мудрого, ставшего славным рабби из Геры. Этого нам пока достаточно.

О святом ребе реб Шмелке я вам в свое время рассказывал. Теперь расскажу вам и о его ученике, святом рабби Мойше-Йиде-Лейбе из Сасова — да хранит нас Свет его заслуг. Напомню вам: это тот самый, который когда-то со святым ребе реб Шмелке в квашне переплывал Дунай. Мойше-Лейб был веселый парень. А веселый парень и товарищей любит веселых. Когда ему не надо было учиться, он играл с ними и проказничал. Отец смотрел на это без восторга, но помалкивал. Однако отцу было уже не до шуток, когда Мойше-Лейбичек заявил однажды, что новый путь к Господу Богу, какой тогда из края в край Польши проповедовали хасиды, ему вполне по душе. А уж когда в один прекрасный день сынок внезапно собрался и ушел из дому, отцу и вовсе стало не по себе. Причем сынок пошел не в какую-нибудь высшую талмудистическую школу или в иешивув Вильне или во Львове, что в конце концов порадовало бы отца, а в Микулов. Это было ужасно! Именно в Микулов, к святому ребе реб Шмелке. Дома отец бранился на чем свет стоит. Да что толку! Сперва он было решил, что сына уже знать никогда не захочет. Позор-то какой! Сын изрядного талмудиста подался к глупым хасидам! Но потом сказал: «Однако это мой ребенок. Когда возвратится, проучу его как следует!» Сказал и пошел купить розги. На следующий день их выбросил. Почему? Да потому, чтобы купить другие, более колючие. Делал он так изо дня в день, все то время, пока его сын учился в Микулове служить Господу Богу. Маленькие зеленые вербные веточки, листики которых мы сшибаем об пол молельни в праздник Гошана раба, мы не разглядываем с таким наслаждением, с каким дорогой отец каждый день смотрел на новые розги. «Погоди, я задам тебе перцу!» — говорил он про себя, успокаивая душу. Но так и не задал ему ничего. Ибо, когда наконец сын воротился, это был уже не какой-то там Мойше-Лейб! Это был уже святой раббиМойше-Лейб — и он принадлежал не только ему, отцу, а нам всем, всему Израилю.

И не только Израилю принадлежит святой рабби Мойше-Лейб из Сасова — он принадлежит всему миру. В одну прекрасную ночь сидит Мойше-Лейб дома и изучает Талмуд. Господу Богу служит! А когда святой служит Господу Богу, весь мир смотрит на него и всякая тварь слушает его в немой преданности. Но вдруг покой Мойше-Лейба был нарушен стуком в окно. Да таким сильным, что стекло чудом осталось целым. Конечно, это не иначе как гой. Еврей так бы не грохал. Святой рабби Мойше-Лейб выглянул в окно и — о Боже! — точно, гой, да к тому же пьяный! Вот именно — пьяный мужик! Вы, конечно, знаете, на что такой мужик способен?! А этот пьяный просит о ночлеге! Услышал реб Мойше-Лейб, что пьяный просится переночевать, и испугался. Чуть было не рассердился: какой нахал этот гой, как он смеет мешать ему, Мойше-Лейбу, служить Господу Богу! Но святой рабби Мойше-Лейб вдруг одумался и не рассердился, не позволил вспыхнуть своему праведному гневу! А что сделал святой рабби Мойше-Лейб? Он встал, подошел к двери, открыл, расстелил свою постель и уложил в нее пьяного мужика. Ибо святой рабби Мойше-Лейб так сказал сердцу своему: «Когда даже сам Господь Бог такому пьянице служит, заботится о нем и миру, Им созданному, позволяет удовлетворять его низкие желания, то и ты, Мойше-Лейб из Сасова, смиреннейший служитель Господа своего, не отнесешься к нему иначе, чем Всевышний».

Нет, святой рабби Мойше-Лейб не мог сердиться на них, гоев несчастных. Несчастных, ибо не дано им было вкусить ни благодатного исполнения заветов Божьих, ни радости изучения Талмуда, который утешает душу нашу и после смерти. Нет, не мог он сердиться на них. Разве всяк день мы не молимся за их просвещенность? Разве в колодец, из которого нам однажды довелось напиться, мы посмеем бросить камень и отплатить ему неблагодарностью? Да и всех людей, которые нас чему-либо полезному обучили, мы должны почитать как истинных учителей своих, а то и как самого Всевышнего. А святой рабби Мойше-Лейб учился у гоев вовсе не каким-нибудь пустякам. Разве не они научили его, как исполнять самую главную и самую возвышенную заповедь? Заповедь «Люби ближнего твоего, как самого себя!», о которой Талмуд говорит, что это вообще сущность и основа всего Закона Божьего? Именно такой мужик, как этот, что нарушил его благочестивые молитвы, однажды много лет тому назад указал ему, как надо любить ближнего. А случилось это так: реб Мойше-Лейба по дороге как-то раз застиг проливной дождь. Ливень был таким сильным, что святому рабби Мойше-Лейбу пришлось укрыться в корчме. Но в той милой корчме за столом сидели два мужика. Разумеется, оба были пьяные. Вдруг, ни с того ни с сего, один обвил рукой другого, как водится у выпивох, и воскликнул: «Брат, как я люблю тебя!» Но в ту минуту со вторым приключилась пренеприятная история: играя за столом с ножиком, он нечаянно поранил себе палец. Первый мужик даже не заметил этого.

«Как ты можешь любить меня, — воскликнул раненный мужик, — как ты можешь любить меня, если ты даже не заметил, что я в кровь поранил себе палец?»

И, услыхав это, наш святой рабби Мойше-Лейб поблагодарил Господа, что Он привел его в эту корчму, и сказал: «О, Всевышний, теперь я знаю, как мы должны любить своих ближних: если у них что-нибудь болит, их боль мы должны чувствовать так, будто болит наше собственное тело».

С тех пор святой рабби Мойше-Лейб всегда поступал согласно этому принципу. В любви к ближнему мало кто мог с ним сравниться.