Чтение онлайн

Жизнь идеальна.

Чертовски идеальна.

Глава 20

Девон

Рид смеётся над моим «гнездованием». Но мне не до смеха. Меня обуревает странное, неудержимое беспокойство. Как будто если я не распакую каждую коробку, не расставлю всё по местам — ничего не случится. Всё должно быть идеально. Чтобы, когда появится ребёнок, нам оставалось только… быть.

От волнения в животе всё урчит и переворачивается. Но расслабляться, может, и не придётся. Если с малышом что-то не так… возможно, придётся вернуться в город. А если ему понадобится больница? Специальный уход?

Ещё одна острая, сковывающая боль пронзает поясницу. Я читала, что это могут быть схватки. Но читала и про ложные. Пока не отойдут воды — ничего не известно. А до тех пор я буду просто терпеть.

Храп Рида успокаивает. Он так много работает каждый день: дом, еда, всё. К вечеру он валится с ног. Хочу, чтобы он отдыхал больше. Теперь, с пристройкой готовой, может, получится.

Я вскрикиваю, когда новая боль, острее прежней, скручивает живот. Бадди беспокойно скулит у ног. Я выдыхаю, глажу его босой ступнёй. «Тс-с-с».

Он успокаивается. Я возвращаюсь к фотографиям, которые мама сохранила. На одной — папа держит меня на руках, мне года два. Он выглядит таким молодым. И таким испуганным. От этого сердце тает. Листаю дальше, ищу снимки, где мы с Дрю ещё младенцы. Останавливаюсь, хмурюсь. Роюсь глубже.

На самом дне коробки лежит пожелтевший конверт. На нём чётко выведено: «Конфиденциально. Не вскрывать».

Любопытство побеждает осторожность. Я бросаю взгляд на папу — он спит крепко, глубоко. Потом на конверт. Тихо, почти беззвучно, вскрываю его.

Внутри — папка с юридическими документами. На первой странице прикреплена фотография. На ней светловолосая девушка, лет четырнадцати, не больше. На руках у неё — двое крошечных близнецов.

У неё мои глаза.

Мысль бьёт, как молоток. Сердце замирает, потом начинает колотиться с бешеной силой.

Снимаю фотографию, кладу на стол. Слёзы наворачиваются сами, ещё до того, как осознание обрушивается во всей полноте.

Он солгал.

Он солгал обо всём.

Документы об усыновлении. Их много. Сухой юридический язык, но суть ясна: некая Эбигейл Хантер добровольно отказалась от родительских прав в пользу Рида и Сабрины Джеймисон.

Меня сейчас вырвет.

Желчь подкатывает к горлу, я с трудом её проглатываю.

Этого не может быть. Не может.

Все мои страхи, вся эта жгучая тревога о последствиях инцеста… всё это было напрасным. Рид — не мой биологический отец.

Из груди вырывается стон, такой болезненный и громкий, что он шевелится во сне. Кажется, у меня вырвали сердце и бросили к ногам. Слёзы льются градом, капают на официальные печати, размывая чернила.

Мама… вот почему она нас не любила. Мы не были её детьми.

Всё тело начинает дрожать. Я натягиваю платье, с трудом засовываю ноги в сапоги. Боль, что продолжает пронзать спину и низ живота, — ничто по сравнению с этой новой, раздирающей душу агонией.

Я не знаю, куда иду.

Мне всё равно.

Но я не могу оставаться здесь. С ним. С тем, кто построил нашу жизнь на лжи.

Срываю засов, толкаю дверь. Ночной воздух холоден, он обжигает разгорячённую кожу. Рыдая, я отталкиваю калитку и бегу. Неважно куда. Лишь бы подальше отсюда. Подальше от обломков нашей жизни.

Сапоги хрустят по валежнику, мои рыдания разносятся в лесной тиши. Бадди послушно бежит впереди, настороженный, готовый защищать.

Я бегу минут десять, когда слышу его.

Сначала — боль. Чистая, животная печаль. Потом — опустошение. А затем… ярость.

Рёв. Наполовину человеческий, наполовину звериный. Он эхом раскатывается между деревьями, настигает меня, преследует.

И он бежит за мной. Будет преследовать, пока не схватит.

А я не хочу, чтобы меня ловили. Я хочу быть свободной.

Ненависть, ярость и тошнотворное чувство обмана придают сил. Но новая боль, острая и сковывающая, пронзает так, что я спотыкаюсь, чуть не падаю. Хватаюсь за живот, сдерживаю крик, пока волна не отступит. И снова бреду вперёд, теперь уже медленнее.

Тело сотрясается от рыданий.

«Девон!»

То, как он зовёт моё имя, — не вопрос. Это притязание. Обещание. Клятва. Я ненавижу этот звук. Он не имеет на меня прав. Я ему не принадлежу. И никогда не принадлежала.

Всё, что было между нами, построено на лжи.

Он позволил мне думать о нас, о нашем ребёнке самое ужасное.

«Девон!»

Новая схватка вышибает из меня остатки сил. Я падаю на колени. Боль невыносима, ослепительна. Я теряюсь в её абсолютной, всепоглощающей тяжести.

Теперь он ближе. Слышу его тяжёлое дыхание, ругань, мольбы, сдавленные рыдания.

Ближе.

Ещё ближе.

Боль ненадолго отпускает. Я поднимаюсь на дрожащих ногах. Делаю шаг. Второй. На третьем новая волна сбивает с ног. Я падаю, рыдаю, отчаянно цепляюсь пальцами за землю, пытаясь отползти. Каждый нерв в теле оголён, бьётся в агонии. Это слишком.

Я сейчас умру.

И хуже всего — он уже здесь.

«Н-нет, — задыхаюсь я, ползя прочь. — Отстань от меня».

Но я опоздала. Он настигает меня, как хищник. Его рука впивается в волосы, тянет. В его движениях нет ни нежности, ни любопытства, что было у того медведя. Только грубая, ревнивая собственность.

Я вскрикиваю, когда он валит меня на землю и грубо откидывает мою голову назад. Его сильная рука собственнически обхватывает талию поверх огромного живота. В этих объятиях я чувствую и безопасность, и удушье. Разум разрывается. Я хочу его и ненавижу. Люблю и не выношу его прикосновений сейчас.

«Моя, — рычит он, и голос его страшнее любого лесного зверя. — Моя».

«Нет!» — визжу я, извиваясь в его хватке.

Его возбуждение твёрдым клином упирается мне в спину. Я ненавижу это. Люблю. Не хочу. Хочу.

«Моя!»

«Нет!»

Он толкает меня вперёд, я едва успеваю опереться на руки, как он грубо задирает платье. Ткань с треском рвётся на спине, спадая с запястий. Я кричу, брыкаюсь, но он сильнее. Решительнее. Неумолим.

Новая вспышка боли лишает дыхания и рассудка. Он пользуется этой слабостью. Чёрт возьми, пользуется, как будто это его право. Как будто он владеет каждой моей частицей. Его член грубо входит в меня, когда он без предупреждения, без подготовки врывается внутрь.