Чтение онлайн

– Не очень хочется, - признался Максим. – Это сложно дается простому русскому уму.

– Ты был восточником раньше, - вспомнил доктор. – Если сравнить с картой этого мира, откуда-то из Польши.

– Ну, фамилия об этом намекает, конечно, - согласился командир. – По-моему, я потомок репрессированных поляков.

– Все возможно.

– Но все-таки, - Ковальский нехотя перевел взгляд с озера на собеседника, который пребывал с закрытыми глазами.

– Сперва, как все молодые медики, наивным идеалистом, - уклончиво отозвался Сорьонен. – Добрым настолько, что с трудом верилось. Потом, после войны, идеалистом быть уже перестал, но добрым остался.

– Я и сейчас незлой, - хмыкнул Ковальский. – Исключая совсем уж явное злоупотребление моим терпением.

– Подраться ты и тогда был не дурак, - рассмеялся доктор. – Ох и получал я от тебя!

– Взаимно?

– Куда ж без этого. Даже дуэль у нас была.

– На пистолетах? Как у Пушкина с Дантесом?

– Да нет, на саблях.

– Ах, жаль.

– Ничего не жаль!

Ковальский попытался себе это действо представить, но так и не смог. Ничего, кроме скачек по комнате с переворачиванием столов, как заведено было, скажем, у «Трех мушкетеров», в голову не шло. Сорьонен разлепил глаза – и смотрел на него теперь с умилением и неясной надеждой.

– Я ничего не помню, - не в силах выдержать этот взгляд, сказал Максим. – Мне жаль.

– Ничего страшного, - доктор улыбнулся и кивнул. – Мне этого и не нужно. Я просто рад, что снова тебя нашел, и что ты вообще на свете есть. А остальное и значения-то не имеет.

Сорьонен замолчал, закат догорел, в степи стемнело и похолодало, из травы поднялись комары. Надо было уходить, но Ковальский почему-то не хотел, на берегу было лучше, чем в душной юрте, где снова поджидали странные угощения и непонятные слова.

Так он хотя бы мог представлять себя, скажем, в походе. Или на учениях.

Или в отпуске?

Сколько они так сидели, никто не считал. Кажется, небо успело полностью почернеть, зажглись звезды – яркая река Млечного пути, а потом над озером вдалеке засверкали зарницы. Стало совсем уж холодно, на траве выступил иней.

– Пойдем, - позвал его доктор. – Ночью здесь морозно.

– Понял уже, - ежась в отсыревшей одежде, согласился Ковальский.

Пока шли, слышно было, как всхрапывают в темноте напуганные кони.

– Ну что, разобрались?

Тао Мэй сидел у очага и что-то ворошил в нем – дым шел синеватый, пахло остро и пряно.

– Более ли менее, - отозвался доктор.

– Ну, значит, можно начинать! – обрадовался азиат. – Долго вас жду. Как бы поздно не оказалось!

– Что именно? – осторожно уточнил Ковальский.

Тао Мэй вместо ответа бросил в очаг горсть какой-то крупы.

Пламя затрещало и превратилось в бенгальский огонь. Дым загустел, обрел плотность и объем, и вскоре из него появились фигуры – волк, лошадь и какая-то хищного вида птица. Они замерли, ожидая приказаний. Вдалеке – Ковальский вообще не поверил бы, что такое возможно, вместо стены юрты встало дерево – нет, даже Древо, попирающее горизонт. Ствол необъятной толщины, ветви – бесчисленны, и на них – словно почки, какие-то шарики.

– Мировое древо, - шепотом пояснил доктор и взял его за руку. – Не бойся, Макс. Все будет хорошо.

Ковальский в этом на секунду усомнился, вдруг подумалось, что Тао Мэй все-таки решил воскресить прежнюю его душу, теперь, когда он не отбивается так яростно, но сразу понял – Сорьонен бы этого не допустил. Иначе бы не сжимал так уверенно сведенные судорогой пальцы.

– Что сейчас будет? – спросил Ковальский осторожно.

– Будем камлать.

Максиму понятнее не стало, но другие вопросы он задать попросту не успел. Стены юрты исчезли вовсе, и вокруг них заметались в бешенном водовороте души – или духи? Они были молоды, стары, прекрасны и уродливы, кто-то лыс, кто-то длинноволос, у кого-то был топор, кто-то размахивал кривой саблей, кто-то богатырски сложен, у кого-то – музыкальный инструмент, похожий на гусли, у кого-то – звериная голова вместо человеческой, а может, просто наброшенная на полупрозрачные плечи шкура. Кто-то ехал на коне, кто-то – на пне, кто-то плыл в лодке, а кто-то, кажется, оседлал динозавра...

– Тысяча тысяч, - тихонько сказал доктор. – Те, кто были до нас и те, кто будут после.

А потом Тао Мэй взмахнул рукой – и тысяча бросилась к ним. Призрачные шаманы хватали за руки, ерошили волосы, заглядывали в глаза. Последнее страшновато – потому что глаз у них в полной мере не было, а глазницы были зеркальны. Ковальский сперва ежился, потом привык. Будто стая голубей в парке налетела – неприятно, но не опасно. Сорьонен – тот и вовсе сидел с отсутствующим видом и на беснующихся вокруг его головы духов не обращал никакого внимания. До тех пор, пока от стаи не отделился один, особенно наглый, спикировал и потянул его за руку. Доктор, все это время цепко державший Ковальского за запястье, кивнул, встал и повел его за собой.

Дух ринулся прочь из юрты.

Бросив прощальный взгляд на Тао Мэя – очень было интересно, что по этому поводу думает хитрый азиат – Ковальский потащился следом. Куда, кто знает? Мир сперва был нестойкий, потом исчез вовсе, осталось лишь смутное мерцание звезд – почему-то, под ногами. Где-то вдали все еще проступало неясными очертаниями мировое древо.

Потом появилась лодка. Не было – и стала.

В лодке плыть среди звезд, подернутых дымкой, оказалось проще, и вскоре оказалось, что вокруг нее уже не разряженный воздух, а вода, и созвездия в ней отражаются совсем другие. Сорьонен вздохнул, пошарил на дне и добыл весло. Не отпуская руки Ковальского, он стал осторожно грести, подруливая – в целом лодка все еще плыла сама. На корме, свернувшись, восседал дух.

– Приехали, - наконец, объявил Сорьонен.

Лодка уткнулась в ил.

Ковальский огляделся. В предутренних сумерках, среди тумана ничего толком было не понять, но кажется, имелись камыши, лес, пирс и какое-то строение за ним. Зябко было, но воздух благоухал летней свежестью, и весело орали невидимые лягушки.

– Где это мы? – удивился Ковальский.

– Я бы лучше спросил – когда, - вздохнул доктор. – Но я и сам этого до конца не понимаю. Место вроде то.

– А что за место?

– Мой дом. Добро пожаловать.

Ковальский еще раз огляделся – картина не поменялась, разве что туман понемногу отступал, и обветшалый пирс с притаившимся на краю леса черным домом стало виднее. Дом выглядел откровенно заброшенным: дверь нараспашку и висит на одной петле, окна не было вовсе – по краям только щетинились обломки стекол, дымовая труба покосилась, крыша местами обрушилась...

– И давно ты не был дома?

– Думаю с тех пор, как в первый раз умер, - пожал плечами Сорьонен. – Ну то есть давно. Вопрос в том, кто здесь был.

– Судя по тому, как все выглядит, это медведь, - предположил Ковальский. – Как, водятся тут у вас медведи?

– Водятся.

– Ну вот, и я бы лично удостоверился, дома он сейчас или нет.

– Разумная предосторожность, - доктор махнул рукой духу, замершему на корме лодки, и тот снялся, послушно полетел к дому.

– Это кто, кстати говоря?

– У него нет имени. Все, кто попадает в тысячу, отдают свое имя духам.

– Понятно, - Ковальский почесал бровь, на которую уже успел сесть комар. – Кстати, где это мы?