Доктор Булгаков
Шрифт:
Затем шелест… На двух костылях впрыгнула очаровательной красоты одноногая девушка в широчайшей юбке, обшитой по подолу красной каймой.
Она поглядела на меня, и щеки ее замело розовой краской.
— В Москве… в Москве… — И я стал писать адрес. — Там устроят протез, искусственную ногу.
— Руку поцелуй, — вдруг неожиданно сказал отец.
Я до того растерялся, что вместо губ поцеловал ее в нос.
Тогда она, обвисая на костылях, развернула сверток, и выпало длинное снежно-белое полотенце с безыскусственным красным вышитым петухом. Так вот что она прятала под подушку на осмотрах. То-то, я помню, нитки лежали на столике.
— Не возьму, — сурово сказал я и даже головой замотал. Но у нее стало такое лицо, такие глаза, что я взял…
И много лет оно висело у меня в спальне в Мурьеве, потом странствовало со мной. Наконец обветшало, стерлось, продырявилось и исчезло, как стираются и исчезают воспоминания» {34}.
А вот эта же история, рассказанная Т. Н. Лаппа (в записи А. П. Копчаковского): «Не могу и сейчас забыть того случая, когда молодая девушка, чудом оставшаяся жить благодаря стараниям Михаила, подарила вышитое ею льняное полотенце с большим красным петухом. Долго это полотенце было у нас, перевозили мы его и в Киев, и в Москву». Эти воспоминания представляются весьма важными: ведь и в них как бы виден доктор Булгаков.
Но вернемся к рассказу. Думается, в его строках не только свет таланта писателя, но и ключ к тайне профессионального становления Булгакова в дни его земской эпопеи, когда он в труднейшей ситуации проявляет подлинное врачебное бесстрашие и мужество. Наверное, работая дальше в медицине, Михаил Афанасьевич мог бы стать выдающимся хирургом. Ведь его поведение в эти минуты, а описан, как мы отметили, истинный факт, соответствует словам Р. Лериша:
«Кто не может принять решение в одну минуту, не должен быть хирургом, так же как человек неуверенный в себе, сомневающийся перед каждым хирургическим вмешательством».
«Разум должен направлять дальнейшие действия», — указывает выдающийся французский хирург».
«За меня работал только мой здравый смысл, подхлестнутый необычайностью обстановки», — отмечает Булгаков.
Поразительно, как близко это булгаковское описание к эмоциональной канве повести Н. М. Амосова «Мысли и сердце».
«Ужас.
В стенке аорты зияет отверстие около сантиметра. Края неровные, кругом измененные воспалением ткани. Не зашить! Нет, не зашить…
… Нужно что-то сделать. Пытаться. А вдруг швы удержат? Боже! Яви чудо!… Скорее шью, стараясь захватить края шире. При попытке завязать ткани прорезаются. Так и знал!
… В бесплодных попытках прошло минут пять. Из каких-то сосудов в апевризму все время подтекает кровь. Пришлось сильнее поднять легочную артерию.
Я чуть не плачу… Я не хочу жить в этом ужасном мире, в котором вот так умирают девочки…
… Адреналин. Массаж. Новые порции. Все тянется мучительно долго. Сердце дает редкие слабые сокращения, как будто засыпает. Но нужно что-то делать, делать!» {35}.
…И снова Никольское. Первичный и вторичный сифилис — от младенцев до стариков (в 1940 г., указывает Е. А. Земская, уже после смерти М. А. Булгакова, его близкий друг А. П. Гдешинский писал Н. А. Булгаковой-Земской по поводу письма, полученного им от Михаила Афанасьевича из Никольского: «…помню только следующее:… огромное распространение сифилиса»), тяжкие тифозные лихорадки («У меня трое тифозных, таких, что бросить нельзя. Я их ночью должен видеть» — это слова из рассказа «Вьюга». — Ю. В.), роды в поле, гнойники, травмы, отравления. Характерно, что тиф в 1916–1917 годах протекал крайне тяжело, быстро переходя в септическое состояние и осложняясь геморрагиями…
Одним из тяжелейших явился случай выполнения трахеотомии у девочки Лидки с развившимся дифтерийным крупом. Снова рискованная операция, которую врач в Мурьеве вынужден производить впервые в своей практике. Кульминация рассказа «Стальное горло» отражает благополучный исход вмешательства — девочка задышала. Об этой трахеотомии говорится и в перечне операций, произведенных М. А. Булгаковым в Никольском…
Быть может, Лидка жива и сегодня. Но в жизни все оказалось сложнее и противоречивее, чем в рассказе. То ли сгусток из трубки, то ли капли дифтерийной мокроты другого больного попали Михаилу Афанасьевичу в лицо. Чтобы предотвратить заражение, он ввел себе противодифтерийную сыворотку. Очевидно, серия оказалась реактогенной. Как вспоминала Т. Н. Лаппа (в беседах с М.О. Чудаковой и А. П. Кончаковским), возник сильный кожный зуд, развился отек лица. Но надо было продолжать работать, единственный доктор на селе просто не мог себе позволить прекратить прием, бросить на произвол судьбы тяжелых больных. Булгаков попросил ввести ему ампулу морфия…
Зуд притупился, однако к вечеру опять стал нестерпимым. Снова укол. «Повторение инъекций в течение нескольких дней привело к эффекту, которого он, медик, не предусмотрел из-за тяжелого физического самочувствия: возникло привыкание, — рассказывала Татьяна Николаевна М. О. Чудаковой. — Болезнь развивалась; борясь с ней, он нередко впадал в угнетенное состояние» {36}.
Газеты и слухи — вот основной источник информации о событиях в стране, отголоски которых с опозданием доходили до земского участка. Никольское под Сычевкой, вспоминал А. П. Гдешинский письмо М. А. Булгакова оттуда, представляло собой дикую глушь и по местоположению, и по окружающей бытовой обстановке и всеобщей народной темноте. Кажется, единственным представителем интеллигенции был лишь священник. Возможно, следует добавить А. И. Синягина и обитателей имения Муравишники, принадлежавшего В. И. Герасимову, где, как указывает М. О. Чудакова, доктор Булгаков, видимо, бывал: один из сыновей владельца Муравишников, М. В. Герасимов, был председателем уездной земской управы, а второй сын, врач В. В. Герасимов, как отмечено выше, руководил санитарной управой. Здесь на медицинском пункте в бесконечных лесах Булгаков узнал о применении германскими войсками отравляющих газов, о чехарде в правительстве, об убийстве Распутина. Разваливающийся после революции фронт… Разговоры о Керенском… Отголоски перемен, происходящих в мире, естественно, звучат в смоленском цикле писателя. Конечно, распространенные газеты того времени, на которые часто ссылаются историки, рисуют портрет бурной эпохи. Обратимся, однако, и к изданию, которое Михаил Афанасьевич, как и другие врачи, возможно, специально выписывал и регулярно читал. Во всяком случае, публикации своих университетских учителей Булгаков, думается, не оставлял без внимания. Это популярный в медицинской среде клинический и бытовой еженедельник для врачей «Врачебная газета», выходивший в Петрограде под редакцией докторов медицины А. А. Лозинского и Г. И. Дембо.
В первом выпуске еженедельника за 1917 г. Булгаков мог встретить сообщение о смерти В. Ф. Снегирева, открывшего в Гинекологическом институте госпиталь и оперировавшего здесь раненых до последнего дня жизни. Имя это Михаил Афанасьевич, конечно, хорошо знал. Здесь же были помещены статья A. И. Яроцкого об окопной болезни, обзор деятельности подвижного лазарета Красного Креста, корреспонденция со Всероссийского съезда психиатров, где поднимался вопрос об организации призрения душевнобольных воинов…
Листаю следующие номера. Быть может, в эти же строки вчитывался и Михаил Афанасьевич. Применение тетравакцины против тифов и холеры, проблемы венерических заболеваний в армии, опыты по искусственному оплодотворению, статьи и обзоры хирургов А. II. Крымова, А. Д. Павловского, Н. М. Волковича, Н. А. Богораза, А. В. Мартынова, Н. П. Бурденко, B. А. Оппеля, информация о медиках, возвращающихся из плена, — все это, наверное, не прошло мимо его внимания. Но вот сообщение во «Врачебной газете» (1917, март, № 8—10): «Настоящий № был уже набран и почти напечатан до наступления тех исторических дней, когда в России совершился — благодаря мощному натиску восставшего народа и армии — переворот. Ближайший номер будет набран руками свободных граждан свободной России». Появляются статьи «Основания для устройства врачебно-санитарного дела в освобожденной России», «Очередные задачи Всероссийского Пироговского союза врачей», «Делегатский съезд врачей Армии и Флота», публикация «Заем Свободы, 1917 г.», объявления ряда земств о приглашении врачей, «Обращение правления общества русских врачей в память Н. П. Пирогова к товарищам — врачам всего мира в связи с отменой в России смертной казни», письмо в редакцию из Казани об исключении из общества госпитальных врачей отдела Всероссийского земского союза помощи больным и раненым врача Н. Я. Плодухина за принадлежность его с 1907 г. к сотрудникам бывшего охранного отделения и примерно такое же письмо из Киева… Во «Врачебной газете» часто публикуются взволнованные статьи врача Д. П. Жбанкова — одного из основоположников смоленской земской организации.
Весь этот разнообразный поток информации не мог не будоражить М. А. Булгакова. Быть может, в этой же газете в № 45 за 1917 г., уже уехав из Никольского, он прочел и хронику «Россия — в горниле новых испытаний!» об октябрьских событиях в Петрограде…
Булгаков хлопочет о переводе из Сычевского земства в более крупную больницу, ближе к Москве, его, конечно же, не оставляет равнодушным накал общественной жизни. Однако существовал и настоятельный внутренний мотив для переезда — скрывать тяготение к наркотикам ему было все труднее. Он стремился к смене обстановки, к новому кругу дел, надеясь, быть может, что и это поможет ему оборвать болезненное пристрастие к морфию.
Итак, сентябрь 1917 г., уездная больница в Вязьме. Перед первой мировой войной ее старшим врачом был Л. К. Шмурло, врачами — Л. Т. Васильев и Н. И. Тихомиров. С II. И. Тихомировым Булгакову доведется работать вместе.
«… Велика штука, подумаешь, уездный город? Но если кто-нибудь подобно мне просидел в снегу зимой, в строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь пи на один день, если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким сердечным биением, точно счастливый любовник голубой конверт, ежели кто-нибудь ездил па роды за восемнадцать верст в санях, запряженных гуськом, тот, надо полагать, поймет меня.