Чтение онлайн

– Но… Не просто же так на него руку подняли!

– Не знаю, не знаю. Даже гадать не хочу. Как сейчас помню – словно и не было этих четырех лет… Сообщили мне утром – мол, в районе Климовки обнаружен труп, предположительно вашего сына, приезжайте в морг на опознание.

Всхлипнула Нина Васильевна, утерла глаза платочком, высморкала мягкий стариковский нос…

– Нина Васильевна, а как Миша на Климовке мог оказаться?

– Говорил – приятель у него какой-то есть, еще с тех времен, когда он с Петей Хомуталиным подружился…

– Какой? Может, я его знаю?

– Имени не называл, фамилии тоже… Единственное, что о человеке том мне известно… – огляделась Нина Васильевна по сторонам и, голос понизив, на ухо Ивану: – Только, ради бога, между нами…

– Конечно!

– В госбезопасности он служил…

Громыхнул звон в ушах Зарубина беззвучными небесными литаврами. Не поверил он даже сперва. То, что Супрун перед смертью с Янчевским встречаться надумал, – факт. Но о каких таких документах речь идет?

Подняла хозяйка глаза на гостя и – неуверенно так:

– Ой, смотрю я на вас и все вспоминаю, вспоминаю… Лицо-то знакомое, да и фамилия вроде тоже… Вы с такой Оксаной Медведевой… случайно не встречались?

Вздрогнул Иван, имя бывшей возлюбленной услыхав. И откуда мать Супруна об Оксанке-то знает?

– Встречался когда-то. А что?

Заерзала хозяйка на табуретке. Заволновалась она – по всему видно…

– Расскажу сейчас… Я ведь всю жизнь в горбольнице проработала, только два года назад на пенсию вышла… Не сама она отравилась, вот что!

Отпрянул Зарубин.

– Как это не сама?

– А просто! Привезли ее к нам в больницу поздно вечером и – в реанимацию. Ну, попытка суицида, медикаментозное отравление, пятьдесят таблеток тазепама съела… Я тогда в ночную смену работала, вот за нянечку-сиделку и осталась. Сделали промывание желудка, кровь перелили, то да се. Короче, рано утром пришла она в сознание. Меня сразу узнала – ее мать до замужества со мной на одной улице жила. Да и саму Оксанку я еще во-от такой помню… Лежит, бедная, под капельницей, вздыхает… Что, спрашиваю, Ксюша? А она мне и говорит: бери, мол, тетя Нина бумагу с ручкой и пиши, что я тебе продиктую, потому как самой писать сил нет. А я подпишу. Не глотала она те таблетки по доброй-то воле, силком в нее тазепам тот запихали!

– Кто запихал?! – Иван, не веря еще.

– Да был там у нее один… Молодой, красивый… Кажется, в политехникуме работал. То ли учителем, то ли заместителем директора…

– Бумага эта есть? – Зарубин, нетерпеливо.

– Обождите, пожалуйста, поищу сейчас…

Ушла Нина Васильевна в комнаты посмертную записку Оксаны искать, и Иван, с сигаретой потухшей поднявшись, к холодному оконному стеклу лбом прислонился.

– Вот, нашла… – протянула хозяйка Ивану ломкий прямоугольник бумаги, от времени пожелтевший. – То, что она мне надиктовывала, я собственноручно записывала, а подпись – ее.

Прочитал Зарубин и тут же в лице переменился. Аж почернел. Еще раз перечитал. Затем – еще раз. И, отложив записку предсмертную, сразу же затек гипсовой бледностью.

– Так можно с собой забрать или нет?

– Забирайте, конечно! Оно же вам адресовано!

Поднялся Иван из-за стола.

– Последний вопрос, Нина Васильевна… Скажите, а Миша покойный об этом письме знал?

– Наверное… У нас шкафы на ключ никогда не запирались, кого в собственном доме бояться? Может, документы какие старые разбирал – вот и наткнулся. Хотите сказать, что Мишу моего из-за этого письма и убили?

– Вот такие дела, Владимир Иванович… Все как есть рассказал, без утайки. Хочешь – верь мне, хочешь – не верь. Только вот что тебе напоследок скажу: врать мне незачем. Сам в Диснейленде этом заинтересован – знаешь уж почему. Так что, считай, несчастье у нас общее, на двоих…

Сидит Петр Владимирович у камина, ноги к огню вытянув.

Янчевский – напротив. Щурится чекист на огонь, слушает собеседника, но не вызывают слова хомуталинские у него никаких эмоций. Абсолютно.

Пошевелил Янчевский пальцем лениво, словно глубоководная рыба плавником. Сигареткой затянулся, пепел струсил на ковер и, на собеседника глаза подняв, ответствовал наконец:

– Знаю я, как с проектом твоим пропащим поступить… Как минус твой в твой же плюс обратить. Ты до такого ни в жисть не додумаешься. Это что касается первой части твоего вопроса. А что касается второй части, то есть моего кровного интереса… – помолчал Янчевский загадочно, покачал головой и, на собеседника снисходительно глянув, молвил: – Петя, мы с тобой много лет знакомы. И все эти годы я в тебя вкладывался, ничего взамен не прося. Как ты считаешь зачем? В чем мой кровный интерес, Петр Владимирович?

Удивился Хомуталин – вот уж никогда не подумал бы, что прожженный чекист такой глупый вопрос задаст!

– Ясно в чем! В деньгах, конечно же! Раньше не просил, зато теперь…

– Я так и знал. – Янчевский презрительно выдохнул. – Не в деньгах, Петя! Точнее, не только и не столько в них.

– А в чем же?

– Во власти. Мы с тобой в прошлый раз об этом уже говорили.

– Что-то не понял я…

– А тут и понимать нечего. Знаешь, Петя, не были бы мы с тобой столько лет знакомы, не сказал бы я тебе одной простой вещи. Той, что теперь скажу. Как личность ты для меня никакого интереса не представляешь. И миллионы твои сами по себе мне тоже не интересны.

– Так почему же тогда столько лет… – Хомуталин обиженно начал, но договорить не успел – правильно понял его мысль собеседник.

– А потому, дорогой Петр Владимирович, что твоя заурядность, даже, я бы сказал, посредственность, лишь вкупе с деньгами твоими меня интересует. Заметь! – только в таком сочетании. Кто из тебя, вороватого комсомольского секретаришки, олигарха областного масштаба сотворил? Я. Вот этими самыми руками. Как ты думаешь – только лишь для того, чтобы через столько лет Диснейленд твой гребаный оседлать, четвертину законную с него поиметь? А идею с Диснейлендом зачем я тебе подал? В контексте мыслишки нехитрой насчет «хлеба и зрелищ»? Ась? Неужели до сих пор не усек? Раскручиваем мы тебя, понимаешь? В глазах общественного мнения раскручиваем. На губернаторство будущее вместо пьяницы Лукьянова, которого вот-вот сковырнут.

– А если я не хочу быть ничьей марионеткой? – неожиданно Хомуталин спросил и смело так в глаза чекистские глянул.

Но Владимира Ивановича вопросом таким не прошибить. Хочет Петя обиженной шавкой повякать – пусть вякнет разок. Знает чекист, за какие ниточки следует дергать, чтобы марионетка дальше не вякала да не рыпалась.

– А твоего желания, собственно, никто и не спрашивает, – ответил чекист абсолютно равнодушно.

– Да, Владимир Петрович, – начал Хомуталин подчеркнуто-скорбно. – Думал я, что мы с тобою друзья. Думал – люди родные и близкие. А вон оно как на самом-то деле… Давай так: я тебе денег дам. За все, что у тебя на меня нарыто.