Чтение онлайн

Вот почему она плакала.

Но плакала она не только от этого.

Она не хотела ребенка.

И не знала, кому об этом кричать, к кому взывать о помощи.

Как избавиться от ребенка.

Потому что родители, по всей видимости, не рассматривали возможность воспрепятствовать его появлению на свет. Они бросили ее, отдали этому чаду — на всю ее жизнь.

Кузен Цезарь не смог придумать ничего более остроумного, как явиться на юбилейные торжества четы Кайседо верхом на белом муле. Повернув из-за угла на нужную улицу, мул произвел эффект карнавала: на шее звонко побрякивало ожерелье с бубенчиками, звенели вплетенные в гриву и подвязанные к коленям колокольчики, в ушах краснели гвоздики; мул высоко поднимал голову, копыта цокали по мостовой, хвост стоял трубой, лоб поблескивал, и хозяюшки вдоль улицы, передавая эстафету от окошка к окошку, приветствовали торжественное шествие. Мальчишки в форме бейсболистов, такой же как у подростков Нью-Йорка, следили за процессией из-за оград палисадников. Лицо кузена Цезаря, маска с застывшей навечно улыбкой от уха до уха, обращалось то вправо, то влево с единственной целью: убедиться, что его заметили, что он притягивает взгляды. Цезарь являл собой сорокалетнего здоровяка: он был толст, счастлив и усыпан веснушками, как любой рыжий, к тому же умел ездить верхом. Его сопровождал безукоризненный «шевроле», медленно, в темпе мула, следовавший за ним на расстоянии трех метров. За рулем авто сидела Перла Тобон, супруга Цезаря, рядом с ней — Тина, ее сестра. На заднем сиденье бурлили трое сыновей Цезаря Сантакруса: Цезитар, Цезарито и Цезарин.

Магистрат, скромная тень за гардиной, пристально следил за их приближением. Шесть его ослепительных дочерей приветствовали процессию с балкона; нет, кажется, не шесть, он присмотрелся: нет Уриэлы. Жена, до сих пор в купальном халате, направилась к дверям, заливаясь одновременно озабоченным и счастливым смехом. Цезарь был у нее любимым племянником. «Осторожнее, не упади, толстячок», — весело сказала она. Ее сопровождала свита в составе Хуаны, Ирис и Самбранито. Снизу доносился голос Ирис: она радовалась как девочка. Свидетелем прибытия званого гостя стал и постовой Марино: стоило ему узнать о праздновании юбилея, как он немедленно позвонил сменщику и сказал, что тому можно не приходить, он и сам подежурит до следующего утра. Так что он стоял в первых рядах зрителей, хотя интересовали его не мул и не всадник, а Ирис, по приказу сеньоры надевшая темную узкую юбку, что так хорошо подходит к золотистым кудрям. А эта белая кофточка на ней, думал Марино, точно хрустальная, а этот вышитый фартучек, а эти туфельки — вся она такая сладкая, эта телочка, и — для меня.

Любопытные соседки украдкой перебрасывались шуточками. Вкусы семейства магистрата показались им низкопробными: кому только в Боготе может прийти шальная мысль взгромоздиться на мула? Да еще в таком районе, как наш, боже ж ты мой! Празднество в доме магистрата явно обещало стать цирковым представлением. Сгорая от любопытства, кумушки делали вид, что вышли прогуляться по саду, — поливали цветочки, считали свои деревья и при этом краем глаза следили за возмутителем спокойствия, каменея, словно вороны.

— Какого черта ты взгромоздился на этого мула? Откуда ты его взял? — вопрошала Альма племянника.

— Из райских кущей, тетушка: ну разве эта скотинка не прекрасна? Ее зовут Росита, и она куда краше моей женушки. Перла меня к ней ревнует.

Мулица кивнула, мягко прошагала по булыжной мостовой и вытянула шею: нос к носу с сеньорой Альмой, нос к носу с Ирис, нос к носу с доньей Хуаной, нос к носу с Самбранито, как будто поздоровалась с каждым и всех узнала. Поверх спины Роситы сияла неугасимая улыбка кузена Цезаря: маска беззвучного смеха, грандиозная маска.

— Поди открой ворота гаража, Ирис, — велела сеньора Альма. — А ты, толстяк, заводи мулицу во двор. Нечего тут лыбиться.

Перла Тобон припарковала свой «шевроле» на тротуаре прямо напротив дома. Она открыла дверцу, из салона одним изящным движением вынырнули длинные обнаженные ноги, и вот уже их владелица машет сестрам, столпившимся на балконе. Цезарь пришпорил Роситу и въехал в гаражные ворота. Весь дом наполнился эхом цокающих подков мулицы, словно в него ворвалась кавалерия всадников.

«Вот она, женина семейка, — сказал себе магистрат, стоявший у края окна, за шторой. — Все дураки, что твой мул. Но эта как пить дать стоит не меньше скаковой лошадки».

Он уже успел оценить великолепные уши мулицы, огромные и заостренные, ее шелковистую, заплетенную косами гриву, он уже слышал переливы ее голоса от крика осла до ржания лошади — иль то был стон? Но больше всего магистрата занимал ее горделивый наездник. Он уже немало лет знал о похождениях Цезаря Сантакруса, знал этого сиротку, это единственное чадо, знал о его темных делишках, путаных бизнес-интересах вокруг марихуаны, сосредоточенных в Гуахире. Об этом поведал ему однажды сам Цезарь, желая похвастаться:

— Да я за десять месяцев заработаю столько, сколько какому-нибудь магистрату и за десять лет не успеть: мое дело — бизнес дня завтрашнего.

— Не завтрашнего. Сегодняшнего, — сказал ему тогда магистрат. — Бизнес завтрашнего будет другим, гораздо худшим.

Припоминая тот разговор, Начо Кайседо сделал то, чего обычно себе не позволял, за исключением тех случаев, когда ему неожиданно везло: он побаловал себя сигареткой. Однако на этот раз случай был явно не тот. Сейчас он просто-напросто раскаивался, что они с Альмой задумали этот праздник, и курил от досады и тревоги.

Магистрат раздавил сигарету в пепельнице. «Недолго осталось, скоро заявятся и другие чудики, — сказал он себе, — в том числе и из моей родии, однако родичи Альмы достойны, несомненно, ордена за заслуги: взять хотя бы этого Цезаря — придурок, невежда, начальной школы не одолел, как мне рассказывали; а его отпрыски? Все трое в матросских костюмчиках, все трое рыжие, как их папаша, и имя и у них почитай что одно на всех с небольшими вариациями: Цезитар, Цезарито и Цезарин — какое отсутствие воображения! Но зато мамочка — вот уж красавица! Подумать только, как женщины теперь одеваются! Как будто не одеваются, а раздеваются: вот когда эта из „шевроле“ вылезала, так у нее ж, считай, все было напоказ; мини-юбка — так они это называют? Зовут ее Перла, только Ике рассказывал, что Цезарь кличет ее Перрой [6] и что выпить губа у нее не дура: женщина-пьянчужка, а как же ей не пить, ежели в постели под боком такое животное? В любом случае такие визитеры не послужат хорошим примером для моих дочек. И когда только все это кончится? И зачем только я затеял торжество? Слишком много гостей сегодня для Альмы [7] , слишком много гостей для моей душеньки, лучше сказать».

Во двор вели высокие кованые ворота, расположенные в дальнем углу сада. Когда-то там, позади особняка семейства Кайседо, стоял заброшенный дом, но магистрат выкупил участок, и дом снесли. Освободившееся место стало обширным задним двором, представлявшим собой зацементированный участок в окружении невысокой каменной ограды с вьюнками; имелся выход на другую улицу. Внутри росло несколько деревьев, стояли одинокие качели и собачьи будки для трех пожилых сенбернаров, кошачьи лотки с песком для двух персидских кошек, чьи спальные места располагались под одной крышей, и клетка с парой говорящих попугаев — настоящий дворец из бамбука, которым птицы пользовались только по ночам, а днем летали свободно: кошки никакой опасности для них не представляли, поскольку росли котятами бок о бок с попугаями и теперь глядели на них скорее со скукой, чем с жадностью. Кроме того, во дворе была кладовка, сарай для инструментов, стол для пинг-понга под навесом и деревенской работы алтарь Девы Марии де ла Плайя с фигуркой Богородицы из голубой глины, когда-то раскрашенной, только краски давно уже облезли.

Усевшись на вершине голого, без листвы, дерева, два попугая присутствовали при въезде во двор мулицы с седоком: птицы раз-другой встрепенулись и вновь застыли. Кошки вспрыгнули на верх алтаря и с высоты напряженно следили за поступью верхового животного; Ирис принялась успокаивать захлебывающихся лаем псов. Кузен Цезарь пустил мулицу рысью по периметру двора, чтобы она огляделась в незнакомом месте, после чего остановил ее под деревом с густой листвой, недавно зацветшей магнолией, вокруг ствола и в тени которой зеленел небольшой круг травы. Наконец он спешился и принялся расседлывать мулицу: неторопливо, без суеты, на глазах Ирис, не отводившей от этой сцены взгляда, ведь девушка видела мула живьем первый раз в жизни. Потом он отстегнул шпоры от заляпанных грязью сапог и бросил их на седло, на влажную, пропитанную запахом кожи поверхность. Кошки теперь прохаживались по сбруе и обнюхивали вожжи, с большим интересом трогая лапой гуж. Кузен Цезарь обильно потел, по толстой шее, несмотря на прохладный воздух, катились капли пота; рубашка на спине и под мышками промокла насквозь. Коротко стриженные рыжие волосы с бисеринками пота показались Ирис алыми, цвета крови, и только в этот миг она заметила, что Цезарь одет не для приема.

— Костюм и туфли везет жена, — словно читая ее мысли, заявил Цезарь. — Рано или поздно, но тебе придется сказать, где я смогу переодеться. — И сделал шаг по направлению к девушке. — Ирис, — произнес он, — принеси Росите ведро чистой воды. Скажи, чтоб ей порезали три дюжины морковок и сложили в кастрюльку. Если получится, засыпь хорошую порцию овса. Сама увидишь, как легко стать подругой Роситы. Не бойся, иди сюда. — Тут он взял Ирис за руку, подвел ее к мулу, приложил ладонь с растопыренными пальцами к горячему лбу животного, потом переместил ее на макушку поверх гривы и заставил погладить трепетную шею. Гвоздики попадали на землю, мулица сначала опустила голову, потом высоко ее подняла и повернулась к Ирис, прямо к ее лицу. — Погладь ее по гриве, она это любит, — сказал кузен. — Вот так. — Тяжелая ручища Цезаря на миг коснулась светлых завитков волос на шее Ирис, один палец дотянулся до ее макушки. Девушка вздрогнула, ее словно током ударило, и метнулась к калитке.