Чтение онлайн

Аристотель наиболее точно определяет время жизни Ликурга, предлагая самую позднюю датировку из всех, имевших хождение в древности. Он считал Ликурга современником царя Элиды Ифита. По его словам, имена Ликурга и Ифита были прочитаны им на архаическом диске из Олимпии, на котором скорее всего были записаны правила священного перемирия (fr. 533 Rose3). Отсюда ясно, что Аристотель относил Ликурга ко времени первой Олимпиады (776 г.).

Если сведения Аристотеля о Ликурге представляются нам вполне достоверными, то с большей осторожностью приходится относиться к более поздним источникам. Степень достоверности поздних авторов, таких как Плутарх или Страбон, зависела от многих факторов, в том числе и от тех философских концепций, адептами которых они являлись. С течением веков легенда о Ликурге обрастала все большими подробностями. Самая пространная его биография, содержащая избыток антикварных фактов, дана Плутархом. Она подводит итог многовековой литературной традиции о Ликурге. Конечно, в этой биографии много фиктивных деталей и элементов вымысла. Но нет никаких оснований думать, что Плутарх механически переписывал свои источники без всяких изменений. Он вносил новые черты в традицию о Ликурге, исходя из главной своей установки — дать читателю не только занимательное, но и полезное в моральном отношении чтение. Плутарх собрал все, что было известно о Ликурге до него, и, таким образом, подвел итог долгому процессу складывания мифа о Ликурге. Он сам чувствовал сомнительность своего рассказа и в предисловии даже сетовал на то, что о Ликурге невозможно сообщить ничего достоверного. Однако целый ряд деталей и заимствований свидетельствует о том, что в основе биографии Ликурга лежит добротная традиция, восходящая к «Лакедемонской политии» Аристотеля, от которой, к сожалению, до нас дошли только фрагменты. Именно из нее цитировал Плутарх текст главного документа архаической Спарты — Большой ретры, оформленной как изречение Дельфийского оракула (Plut. Lyc. 6, 2–3).

Самая важная черта, которая отличает биографию Ликурга у Плутарха от всех более ранних версий, заключается в том, что, согласно Плутарху, законотворчество Ликурга носило всеобъемлющий характер и затронуло все сферы жизни спартанцев. Оказывается, Ликург изменил не только политическую систему, как думали Геродот и Ксенофонт. Его новации коснулись всего спартанского полиса и изменили образ жизни целого народа. Он же, согласно Плутарху, разделил всю завоеванную землю на равные участки, клеры. Таким образом, Ликург в античной традиции постепенно превратился в своеобразного «бога из машины», с помощью которого можно было объяснить всю странную и экзотическую коллекцию спартанских законов и обычаев.

Ученые нового и новейшего времени в отличие от древних писателей не были уверены в том, что Ликург — историческое лицо, а не мифическая фигура. Так, в свое время чешский исследователь Павел Олива, проанализировав развитие взглядов на проблему Ликурга в западной историографии, пришел к неутешительному выводу, что «историческое существование Ликурга доказать невозможно». Дежурная оговорка, что «легенда о Ликурге подобно всем мифам — не чистая фантазия, но мифическое эхо исторической действительности», положения не спасает[3]. Та же точка зрения была характерна и для отечественного специалиста по Спарте Юрия Викторовича Андреева. Он считал «совершенно неприемлемыми попытки реабилитировать античную традицию о Ликурге как серьезный исторический источник»[4]. Отказывается от какой-либо дискуссии по поводу историчности Ликурга и автор основательного исследования, посвященного архаической Греции, Освин Мюррей. По его словам, «Ликург служит лишь для того, чтобы напоминать нам, что спартанское общество имело начало во времени»[5].

Но наряду со скептиками, сомневающимися или полностью отвергающими существование Ликурга, в последние десятилетия появляется все больше ученых, признающих его историчность. Для них Ликург — великий законодатель архаической эпохи, равный Солону в Афинах[6].

Античные писатели приписывали Ликургу больше, чем он был в состоянии сделать, но по большому счету они правы: традиция зафиксировала самый важный период в спартанской истории — начало планового и сознательного преобразования всего общества и государства. На подобную, столь раннюю для Греции системную реорганизацию толкали спартанское общество особые условия существования, каких не было ни в одном другом греческом полисе. На территории Лаконии Спарта была, конечно, не единственной дорийской общиной, но она единственная благодаря вовремя осуществленным реформам смогла начать широкомасштабную экспансию и завоевать сперва всю Лаконию, а потом и Мессению, оказавшись самым большим по территории греческим полисом с мизерным для таких масштабов гражданским населением. Согласно античной традиции, Ликург и его законы могут быть отнесены к концу IX — началу VIII в., то есть ко времени активной экспансии Спарты в Лаконии. В какой-то мере подтверждает эту раннюю дату крайне примитивный и архаичный характер установления, вошедшего в историю под названием «Большая ретра». Этот документ представляет собой перечень политических преобразований Ликурга, записанных в виде изречения Дельфийского оракула (Plut. Lyc. 6,2–3).

Конечно, важнейшие официальные акты, подобные Большой ретре, записывались и хранились в Спарте. Сам Ликург и его окружение скорее всего уже обладали высокой письменной культурой. Существует традиция, связывающая Ликурга с гомеровскими поэмами. Во время своих путешествий он будто бы посетил Ионию и переписал поэмы Гомера, воспользовавшись экземпляром, хранившимся у потомков самосского рапсода Креофила. Как утверждает Плутарх, поэмы Гомера его увлекли не столько литературными достоинствами, сколько тем, что он нашел в них «чрезвычайно много ценного для воспитателя и государственного мужа» (Lyc. 4, 5). Этот рассказ, даже если в основе его лежит анекдот, тем не менее весьма любопытен. В нем отражено представление древних о наличии в Спарте очень ранней письменной традиции.

Предание тесно связывает Ликурга с Дельфийским оракулом. Впервые версия о том, что Ликург получил свои законы от Дельфийского Аполлона, встречается у Геродота. Но он не отвергает и критское происхождение законов, утверждая, что так думали сами лакедемоняне (I, 65, 4). Совершенно отбрасывает критский вариант Ксенофонт. По его версии, санкцию на введение в Спарте новых законов Ликург получил из Дельф, а не вывез с Крита. Здесь Ксенофонт, конечно, только повторяет господствующую в его время официальную версию о дельфийском происхождении законов Ликурга.

Согласно Ксенофонту, Ликург обращался в Дельфы только один раз, причем отправился он туда не один, а в компании «с самыми знатными людьми». Но, судя по сохранившемуся фрагменту из «Лакедемонской политии» Аристотеля, Ликург неоднократно совершал визиты в Дельфы для консультации с Аполлоном (fr. 535 Rose3). Климент Александрийский также, ссылаясь на Платона, Аристотеля и Эфора, утверждал, что Ликург регулярно посещал Дельфы (Clement. Alex. Stromat. I, 26, 170, 3). Взгляд, что Ликург получил свои законы именно в форме оракула, был общепризнанным в древности. Об этом свидетельствуют все древние авторы, которые так или иначе касались темы спартанской евномии, Большой ретры или Ликурга.

Ликург, вводя в начале архаического периода новую конституцию, не изобрел ни одного нового органа власти, но радикально преобразовал уже существующие, создав «из племенной монархии полис». Кардинальные изменения затронули и герусию. В чем конкретно эта реорганизации выражалась, трудно сказать, но все древние авторы единодушны в том, что герусию в ее классическом виде учредил именно Ликург. Скорее всего законодатель, сохранив совет старейшин, изменил способ комплектования и численный состав геронтов. Он сделал герусию независимой от царей и наделил ее большей, чем прежде, властью. Можно сказать, что Ликург «вмонтировал» герусию в новую политическую структуру. При нем, видимо, были определены основные параметры ее деятельности, которые оставались неизменными на протяжении долгих веков. После Ликурга герусия, видимо, была ограничена в своей численности 28 членами и стала комплектоваться строго по возрастному и сословному принципу: туда из поколения в поколение попадали представители одних и тех же знатных семей вне зависимости от их принадлежности к той или иной родовой филе. Первыми геронтами «нового призыва» стали личные друзья и сторонники Ликурга. Так, во всяком случае, утверждает Плутарх со ссылкой на Аристотеля (Arist. ар. Plut. Lyc. 5, 12). С введением Ликурговой герусии Спарта превратилась в полис с аристократической формой правления.

Античная традиция в том виде, как она представлена у Плутарха, приписывает Ликургу всю коллекцию особенностей государственной и общественной жизни Спарты. Эта традиция идет еще от Аристотеля. Великий политолог древности считал, что Ликург создал совершенно новую конституцию, регулирующую всю жизнедеятельность полиса (Pol. II, 9, 1 1273b 30–35)[7]. И в этом Аристотель по большому счету прав. Как правило, радикальные политические реформы всегда сопряжены с одновременным социальным реформированием общества. Конечно, не все преобразования были осуществлены Ликургом, но в главных чертах именно он был автором политического и социально-экономического реформирования спартанского общества на рубеже IX–VIII вв. Именно это основное качество законодательства Ликурга — его всеобъемлющий характер — и отметила традиция.

В полной мере этот взгляд характерен и для Плутарха. Знаменитый биограф рассказывает, что, когда Ликург вернулся в Спарту после длительного отсутствия, он немедленно «принялся изменять и преобразовывать все государственное устройство», поскольку «был убежден, что отдельные законы не принесут никакой пользы» (Lyc. 5, 3).

Предание приписывает Ликургу не только те установления, которые были прописаны в Большой ретре. Согласно Плутарху, Ликург также был автором общественных обедов и знаменитой системы спартанского воспитания (агогэ). Плутарх называет учреждение общественных трапез самым прекрасным преобразованием великого законодателя. Вот как он описывает сисситии: «Граждане собирались вместе и все ели одни и те же кушанья, нарочито установленные для этих трапез; они больше не проводили время у себя по домам, валяясь на мягких покрывалах у богато убранных столов, жирея благодаря заботам поваров… точно прожорливые скоты… Благодаря совместному питанию и его простоте богатство… перестало быть завидным… Невозможно было ни воспользоваться роскошным убранством, ни насладиться им, ни даже выставить его напоказ… коль скоро богач ходил к одной трапезе с бедняком. Нельзя было и явиться на общий обед, предварительно насытившись дома: все зорко следили друг за другом и, если обнаруживали человека, который не ест и не пьет с остальными, порицали его, называя разнузданным и изнеженным» (Lyc. 10).

С помощью общегражданских трапез, государственного воспитания и других подобных преобразований Ликург заложил основы нового общества, оказавшегося уникальным для Греции явлением. Благодаря резкому слому всех жизненных установок был искусственно создан новый гражданин, для которого интересы государства стояли намного выше его частных интересов. Прекрасно об этом сказал Плутарх: «Одним словом, он (Ликург. — Л.П.) приучал сограждан к тому, чтобы они и не хотели и не умели жить врозь, но, подобно пчелам, находились в нерасторжимой связи с обществом, все были тесно сплочены вокруг своего руководителя и целиком принадлежали отечеству, почти что вовсе забывая о себе в порыве воодушевления и любви к славе» (Lyc. 25, 5). В сисситиях культивировался дух воинского братства. Мнение узкого круга сотрапезников для любого члена обеденного клуба было настолько значимо, что полностью определяло стиль его поведения. На основе подобного самосознания в Спарте успешно формировалась массовая военная элита. Благодаря совместным трапезам ее участники начинали чувствовать себя в некотором роде братьями, словно члены средневекового рыцарского ордена, которые так себя называли уже официально. В условиях слабости семейных связей сисситии заменяли спартанцу семью, являясь, по сути дела, ее эрзацем.