Чтение онлайн

Это стихотворение, при небольшом усилии воображения, раскрывает фрактальную структуру времени: постигая, что кувшин был в прошлом влюбленным юношей, который, в свою очередь, уже тогда был кувшином – сосудом любви, поэт устанавливает свою собственную истинную протяженность в многомерном узоре времени. В этом смысле кувшин ему служит зеркалом.

Таким образом, в настоящем моменте содержится все время во всей его совокупности. Вещество времени можно уподобить «слоистому пирогу»: все, что было, есть и будет, заключено в каждом его кусочке. Но понять вкус пирога можно только при наличии определенных рецепторов и культивируя соответствующий вкус. Пока человек не способен ощутить внутреннего объема и вкуса времени, он остается просто трехмерной проекцией, отрезанной от многих дополнительных измерений собственного существования.

Ранние материалисты верили в то, что Вселенная сама себя бесконечно воспроизводит, являясь самодостаточной системой, которая не нуждается в Создателе или в каком-то другом запредельном факторе. Современная наука, однако, отказалась от идеи дурной бесконечности, когда было установлено, что вселенная, как и всё, что в ней находится, имеет свой возраст и движется от начала к концу, который должен когда-нибудь случиться, но еще непонятно, каким образом и в результате чего. С момента этого открытия, наука, можно сказать, начала возвращать Бога назад во Вселенную. Коль скоро мы установили, что Вселенная имеет начало и конец, мы вынуждены снова задаться древними вопросами: что было до начала, почему все началось, что будет после конца?

Существование вечности как высшей, божественной реальности можно постулировать на том основании, что время-пространство-энергия-вещество, как причинно-следственная структура, не могла бы сама по себе возникнуть без предшествующей причины, которая по необходимости должна относиться к совершенно иному порядку вещей – и с точки зрения метафизики, и с точки зрения современной науки.

Согласно теории Большого взрыва, вся огромная, но отнюдь не бесконечная, вселенная «как бы случилась» в некий «изначальный момент», когда «бесконечно малая частица бесконечно большой плотности», настолько большой, что в ней содержалась вся материя, образовавшая затем вселенную, «как бы внезапно» «взорвалась». Это и стало первым

«событием», положившим «начало» времени и пространству, так же как всему звездному миру.

По количеству закавыченных слов, которые должны в этом кратком утверждении пониматься не так как обычно, и даже вопреки своему номинальному смыслу, мы можем увидеть, что наш повседневный язык, скорее предрасположенный к метафизике, очень плохо служит ученым, когда они прибегают к нему, чтобы описать научную модель мира, свободную от метафизических предрассудков.

У метафизиков, конечно, тоже существовали определенные проблемы с языком, но они умели их решать с помощью аллегорий, вполне понятных нашим чувствам и образному восприятию.

Древние метафизические системы утверждали: у существующего есть начало и конец по аналогии со всеми известными нам вещами. Началом всего был волевой акт творения, не зависящий от цепочки последовавших событий, но их предопределивший. В этом акте уже содержался потенциал и матрица всего сотворенного мира. Концом мира является его кульминационный момент, точка наивысшей реализации, в которой все творение как объединение всех процессов, мыслей и действий, составляющих развивающуюся драму бытия, найдет свое логическое разрешение и оправдание.

Начало и Конец, являясь двумя полюсами времени, замыкающими с обеих сторон причинно-следственный континуум, существуют на границе с вечностью, где нет ни «до», ни «после». Соответственно, с позиции вечности (но не времени) эти полюса должны совмещаться, будучи по сути одним и тем же единовременным актом.

К кругу подобных идей можно также отнести известную фразу из Апокалипсиса Иоанна: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний».

Поскольку некая часть нашего существа, согласно суфиям и Хайяму, всегда пребывает в изначальном и одновременно кульминационном моменте творения, мы можем из этой точки по-другому увидеть свою нынешнюю жизнь и вознамериться последовать своему предопределению.

Во многих стихах Хайяма очень тонко выражена мысль, что идею неотвратимой судьбы не следует понимать как роковую предрешенность, диктуемую слепым детерминизмом линейного характера. Скорее, судьба – это синхронное движение навстречу друг другу двух целенаправленных созидательных потоков, приведенных в действие симбиозом божественного и человеческого намерения («решительной рукой») – они встречаются и одновременно присутствуют в точке события.

Замечательно и то, что Хайям в восемьдесят четвертом катрене говорит об удивительных свойствах именно тела, а не ума или даже души, как мы ее понимаем нашим умом и эмоциями. По этому поводу высказался и Борхес:

Борхес, фактически, противопоставляет два когнитивных процесса. Один из них мы можем назвать синтетическим, когда информация накапливается и обобщается, или концептуализируется. Другой процесс действует посредством редукции, упрощения или регресса от идеи к первичному импульсу – наука забывать, как говорит Борхес. Соответственно, именно через тело, наш материальный носитель, согласно Хайяму и Борхесу, пролегает путь к подлинному осознанию слоистой природы времени. Ум мыслит отчужденными, абстрактными и обусловленными концепциями, тогда как тело на самом примитивном уровне держит руку на пульсе реальности. Тридцать восьмой катрен содержит еще более специфическое указание на роль тела:

Слова: «…из грубой, вязкой глины безжалостно он мял и колотил» можно считать ключевой метафорой, прозрачно подсказывающей, что речь идет о вовлеченности в некое физическое действие. Глина (прах) – аллегория плоти, тела. Хайям, таким образом, обозначает для нас характер суфийской работы, в которой большое внимание уделяется работе с телом. Помимо известных телесных практик (всевозможные движения, расслабление, танцы, горловое пение, речитативы, дыхательные упражнения и т. д.), суфийский искатель, как правило, погружается в ту или иную физическую деятельность. Например, он может заниматься строительством, приготовлением пищи, рукоделием и самыми разными видами ремесел – все это возвращает чувства к источнику, к телесному инстинкту, непосредственно связанному с сокровенной областью, где все измерения времени сосуществуют и соучаствуют в реальном событии. Эта тема проходит рефреном через многие стихи Хайяма. Вот еще одно стихотворение, посвященное той же идее, но уже с новым оттенком: