Чтение онлайн

Она поднялась, желая убедиться, что дверь, действительно, закрыта. Если бы тогда она отправилась с Амоцем, чтобы принести ужасные новости, она бы тщательнее выбирала слова и не выпалила бы ничего похожего на «дружественный огонь», выражение, в которое Ирми буквально влюбился, превратив его едва ли не в новую религию. К сожалению, она прибыла в дом своей сестры в Иерусалиме слишком поздно…

Дверь закрыта на задвижку. Несмотря на жару, она взяла одно из шерстяных одеял и нырнула под него. Многие годы она была верна привычке предаваться послеполуденному сну, и старалась не изменять ей даже во время путешествий. Амоц понял это уже за первые недели брака. Понял он и другое – послеполуденный сон, даже легкая дремота резко поднимала планку ее сексуальных желаний, чем он никогда не упускал возможности воспользоваться. Может быть, причиной была мистическая сила послеполуденного солнца? Или это чувство сексуально возбуждения восходило к временам, когда она была не до конца еще развившимся подростком, которого, несмотря на это, окружали шеренги восхищенных одноклассников, замиравших вдоль школьного коридора, а затем сопровождавших ее домой, где мать в ожидании дочери готовила ужин и неодобрительно поглядывала вниз, где те же шеренги подпирали обшарпанный фасад дома.

Как бы то ни было, через много лет после смерти матери, когда юношеские поклонники давно нашли счастье с другими женщинами, она все еще сохраняла уверенность, что послеполуденное пламя, которое Амоц никогда не хотел потерять впустую, даже если оно измерялось короткими минутами в полумраке зашторенной спальни, где в супружеской постели ожидала его не остывающая страсть полумертвой от усталости школьной учительницы, в течение долгого дня воевавшей со своим классом.

Воодушевленный тем фактом, что его ночной набросок был не только не высмеян, но и принят со всей серьезностью, Яари, не воспользовавшись собственным лифтом, по ступенькам поспешил вниз, к выходу. Небо очистилось, и зимнее солнце дружелюбно одаряло людей посильным теплом. Улицы были тихи, так что сейчас Культурный центр, похоже, дожевывал детишек вместе с их родителями. Но могло ли быть так, что ханукальное шоу полакомилось также главным инженером и финансовым директором? Как бы то ни было, офис был закрыт. Запах табака, – вот и все, что осталось.

Он позвонил Морану, но его сверхнавороченный мобильник (кстати, оплаченный фирмой) соглашался только принимать сообщения. Не питая лишних иллюзий, Амоц позвонил на мобильник Эфрати, который – мобильник – был также внесен в список и оплачен из бюджета фирмы, так, не спросясь ни у кого, решил старый заслуженный бухгалтер, отвечавший за расходы. Аппарат работал – такое заключение можно было сделать, если признать естественным, что на другом конце линии декламировал что-то, очевидно важное, простуженный попугай. Все на свете, похоже, думали о том, как половчее увильнуть от своих обязанностей. Он, Яари, что – единственный в этот день труженик? Приклеенный скотчем к экрану компьютера лист бумаги вещал ему почерком главного инженера: «Пожилая дама из Иерусалима, д-р Дебора Беннет, хотела поговорить с твоим отцом относительно неисправности частного лифта у нее дома. Я намеренно не осведомился о ее номере, так что она (надеюсь) не станет рассчитывать на наш звонок ей. Но она, скорее всего, снова позвонит сюда. Следует ли мне дать ей номер домашнего телефона твоего родителя?»

«Нет, – нацарапал Яари черным маркером, – не давай ей ничьего телефона. Жильцы Башни Пинскера уже достали меня. Помни, что мы – проектная фирма, а не отдел обслуживания…» И он оставил эту запись на экране компьютера, закрыл офис и отправился домой. Если он не удостоился того, чтобы получить пригласительные билеты для детей, то уж несколько часов сна в двуспальной супружеской, увы, пустой, постели он, безусловно, заслужил.

Итак, мечтая лишь о том, чтобы выспаться, он повел машину по загруженным толпами улицам, удивляясь огромному количеству ребят из ультраортодоксальных школ, которые в этот день были освобождены от необходимости изучения Торы и нуждались в собственном шоу: например, беготне и криках, чем они и занимались с упоением, заполняя отлогие берега реки Яркон, несмотря на холодную погоду одетые совсем легко, и кисти цицит [13] свободно хлопали по ветру даже от легкого бриза.

Прежде, чем войти в здание, он смел все листья, принесенные ветром к порогу и завалившие главный вход. Отсутствие привычного идеального порядка квартиры сейчас поразило его, напоминая об отъезде жены, всегда пунктуально аккуратной. Он вернул на место красную свечу, выпавшую из подсвечника, включил верхний свет, подогрел ужин и наскоро проглотил его, после чего разделся и отправился в постель. Было ли это одинокое засыпание без надежды предаться любви достаточным поводом полностью отъединиться от мира?

Он без колебаний отключил телефон. Завтра после полудня Ирмиягу повезет Даниэлу в Дар-эс-Салам, откуда, как он обещал, всего легче дозвониться до Иерусалима. Филиппинцы заботливо следят за здоровьем его отца, армия заполучила Морана, чья теща обещала взять на себя все хлопоты, связанные с детьми, а прекрасный внешний вид Эфрати извиняет все ее промахи. Нофар в любом случае находится вне его контроля, даже если она каким-либо чудом заглянет к нему этим вечером.

Он снял очки, включил обогреватель, забрался в постель и натянул шерстяное одеяло.

Истинное удовольствие – лежать вот так, в непривычной тишине, нарушаемой лишь шуршанием газет рядом с ним. Да, все происходило без любовных объятий, которые он обещал ей, но отсутствие этих объятий может быть мудрым решением. Не исключено, что именно таким и было его отступление… И он подумал, что должен был предупредить Ирмиягу быть экстрабдительным перед лицом ее рассеянности, несобранности и безрассудства, которые с годами проявлялись во все более в непредсказуемой форме.

Он знал, что его зять предпочел бы, чтобы она прилетела в сопровождении мужа. Но решись он на это путешествие, лишь усложнил бы визит необходимостью соблюдать вежливое молчание, в котором можно было разглядеть некую иронию. И дело даже не в том, что повторный визит в Танзанию наносил урон его состоянию, хотя и на самом деле обходился недешево. Но прошло всего тишь три года, как они были там. Он помнил посещение огромного кратера с Шули и Ирми – кратера, переполненного бесчисленными множеством хищных животных и редкими, даже уникальными образцами растительного мира. Что спорить – время от времени он испытывал душевную боль, нечто вроде тоски по умиротворяющему воздействию саванны, ее цветовому коловращению рассветов и закатов… Но к чему бы это привело бы, позволь он отдаться ностальгии, как отразилось бы на его бизнесе, предпочти он руководствоваться чувствами и оставить руководство делами на целую неделю для того только, чтобы сидеть безмолвно между собственной женой и ее зятем. После того, как Ирми обрел свой «дружественный огонь», который он злополучно пустил в обращение в самый тяжелый момент и намертво прилип к нему совершенно безрассудно, Яари понял, что должен заключить с ним добровольное соглашение, поговорив с глазу на глаз и начистоту. Мудрый Готлиб был прав – осиротевшие отцы устроены иначе, чем другие люди. Головы у них другие. Вот и все.

Он встал, чтобы задернуть шторы, но заметил, что его мобильник лежит на бюро, живой и здоровый. Некоторое время он размышлял, выключить его или оставить без звука, но в режиме вибрации. В конце концов, он склонился ко второму варианту, а потом решительно засунул аппарат под подушку.

Вскоре часы на африканской ферме уже показывали три после полудня. Из-за закрытой двери, запертой на задвижку, Ирмиягу крикнул, обращаясь к заснувшей женщине: «Все! Мы уходим! С чего ты решила, что мне не придется тебя будить?»

Даниэла пробормотала извинения и не понимала, в чем ее вина. Путешествуя за границей, она всегда оставляла на своих часах израильское время, сохраняя его синхронность с оставшимися дома детьми и внуками. Обязанность разбираться с местным временем всегда лежала на муже.

«Но Амоца здесь нет», – заметил зять Даниэлы с легким раздражением и поторопил ее, если только она не решила остаться и дочитывать свой роман.

Несмотря на то, что перед ним была женщина, твердо придерживавшаяся принципа делать все «в своем собственном темпе», угроза быть оставленной одной с престарелым сторожем – африканцем заставила ее шевелиться чуть побыстрее. Кроме того, рядом с ней не было никого, кто бы заботился об уместности (или неуместности) ее наряда. Так что она проворна нырнула вновь в то же африканское одеяние, причем не только потому, что было оно удобно скроено и ладно сшито, а говоря честно, очень комфортно, но и потому, что к этому моменту уже убедилась, что только здесь, в Африке, она могла позволить себе носить нечто, столь вызывающе красочное.

Перед фасадом бывшей фермы, тем временем, выстроился ряд движущихся средств, готовых к путешествию. Ряд холодильников с готовой пищей стояли, тесно прижимаясь боками друг к другу, далее шли бидоны с молоком и с водой и небольшие, но емкие мешки с мукой и картошкой, и отдельно, для индивидуальной варки – белые бобы, а также наглухо закрытые котлы с супом; впритык к ним располагались дочиста отмытые тарелки и обеденная посуда. Черная коза, чье превращение в жаркое было до поры до времени отложено, разглядывала эту сцену с заметным интересом. Повара, снявшие теперь белую униформу, облачились в грубые серые рубашки и занимались тем, что смазывали маслом охотничьи ружья, приводя их в порядок перед походом. Толпились, шутили, смеялись и совали носы куда надо и не надо, не забывая при этом тщательно осматривать автомобильные покрышки грузовых пикапов.

Тем временем в кухне уже не оставалось никого, кроме Сиджиин Куанг, курившей зеленоватую сигару. Она принесла для гостьи чашку и блюдце, поставив их на длинный стол.

– Сейчас мы согреем что-нибудь для тебя, – сказал Ирми, обращаясь к Даниэлле. – Но при одном условии – если ты умеешь есть быстро.

Но даже будучи очень голодной, Даниэла не собиралась опускаться до того, чтобы сидеть одной среди наблюдающих за ней чужих людей. Особенно в месте, совершенно ей незнакомом. Нет, сказала она, нет. Она вполне может потерпеть еще немного и поесть вместе со всеми на раскопках. А потому они могут выступить в любую минуту. Но медсестра из Судана имела на этот счет свое мнение. И выразила его так – с быстротой, говорившей о немалом опыте, она соорудила для гостьи два увесистых сэндвича, которых должно было хватить если не до конца пути, то очень надолго. Но это еще не было концом ее забот: едва в воздухе разнеслись раскаты автомобильных моторов, она исчезла в глубине здания и вынырнула оттуда с водонепроницаемым дождевиком в руках.

Конец ознакомительного фрагмента.