Чтение онлайн

Нет, это уж слишком! Мой похмельный мозг не может с этим справиться. Я не хочу ни тоста, ни воды, ни просыпаться, чтобы обнаружить, что Фредди здесь нет. Потому возвращаюсь в гостиную и сажусь на пол рядом с креслом Фредди, кладу голову ему на колени. Он рассеянно гладит мои волосы и шутит насчет того, что я не способна удержать в себе спиртное. Фредди так увлечен игрой, что не замечает влажного пятна на своих джинсах от моих слез. Закрываю лицо волосами и зажмуриваюсь. Я слишком устала и могу лишь прижиматься к теплому телу любимого. Не думаю, что до конца футбольного матча осталось много времени. Я пытаюсь сосредоточиться на своих наручных часах, но перед глазами все расплывается. Иди же ты домой, Джона Джонс! Возвращайся к себе, чтобы я могла лечь на диван рядом с Фредди и расспросить его о том, как у него прошел день. Мне необходимо прижаться к нему ухом и ощущать вибрацию его груди, когда он говорит. Он наматывает на палец мои волосы, а я сражаюсь, по-настоящему сражаюсь со сном, но безуспешно. Мои веки тяжелеют, я просто не в силах их поднять, хотя отчаянно хочу бодрствовать, потому что уже скучаю по Фредди.

Суббота, 12 мая

Это ужасно. Я только что проснулась в одиночестве в гостиной, на столике стоит вода вместо пива, и никакой холодной пиццы. Никакого Фредди. Значит, вот так. Поэтому я и не хочу спать! Пробуждаться и осознавать, что он умер, слишком тяжело, слишком мучительно. Цена снов о нем куда выше, чем я могу хотя бы надеяться заплатить. Эта цена куда выше той, которую кто-либо вообще должен когда-либо платить. И вне всякой логики обрывок из самого прославленного стихотворения Теннисона, из школьных уроков, всплывает в моей голове, пока лежу на диване, пытаясь собраться с силами и заставить себя подняться. «Уж лучше любить и потерять, чем не любить никогда». Эти слова знают все. Что ж, Теннисон, друг мой, могу поспорить, что твоя жена не врезалась в дерево и не оставляла тебя с каким-нибудь Билли-как-его-там или с Джонсом, так? Ведь наверняка, случись такое, ты бы решил, что лучше все же не любить вообще.

Вздыхаю, чувствуя себя чересчур жестокой, потому что вспоминаю из тех же уроков еще и то, что Теннисон написал это стихотворение, когда горевал по своему самому любимому, самому близкому другу, так что, возможно, и его сердцу тоже пришлось пройти через нечто вроде мучительной боли. Плакал ли он столько же, сколько и я? Иногда слезы приносят облегчение, а иногда заставляют почувствовать невыразимое одиночество, потому что ты знаешь: никто не придет и не обнимет тебя. И я сейчас не сопротивляюсь слезам – плачу и по бедному старому Теннисону, и по бедной старой себе.

Суббота, 12 мая

– Теперь тебе лучше?

Я не собиралась принимать еще снотворное. С трудом дотянула до восьми часов, а потом сдалась, забралась ранним вечером в постель и проглотила пилюлю.

Проснулась на диване, голова на коленях Фредди. Он, поглаживая мои волосы, смотрит полицейский боевик по телевизору. Наконец-то я избавилась от остатков головной боли.

Переворачиваюсь на спину.

– Думаю, да, – говорю я, ловя его руку.

– Ты половину пропустила, – сообщает он. – Перемотать?

Смотрю на экран, но понятия не имею, что там идет, и качаю головой.

– Ты храпела, как дикий зверь. – Фредди тихо смеется.

Это его дежурная шутка: он убеждает меня, что я громко храплю, а я это отрицаю. Не думаю, чтобы я когда-нибудь храпела, он просто дразнит меня.

– Могу поспорить, что Кира Найтли храпит, – бурчу я.

Фредди вскидывает брови:

– Не-а. Она, возможно, напевает тихонько, как…

– Грузовик? – предполагаю я.

– Котенок, – возражает Фредди.

– Котята не напевают. Они кусают тебя за ноги, когда ты спишь.

Фредди пару секунд обдумывает это.

– Мне нравится мысль о том, чтобы Кира Найтли кусала мне пальцы ног.

– У нее должны быть суперострые зубы. Будет больно.

– Хм… – Фредди хмурится. – Ты же знаешь, я плохо переношу боль.

Это правда. Для такого большого и уверенного человека это странно, но Фредди сразу начинает хныкать, если ему больно.

– Может, мне лучше держаться тебя. Кира, пожалуй, потребует слишком многого.

Я поднимаю его руку и кладу на свою, ладонь к ладони, отмечая, насколько его рука крупнее моей.

– Даже если я храплю, как боров?

Он сплетает свои пальцы с моими:

– Даже если ты храпишь, как стадо боровов.

Я прижимаю его руку с лицу и целую пальцы:

– Знаешь, это не слишком романтично.

Он останавливает фильм и смотрит на меня сверху вниз, и в его синих глазах веселье.

– А что, если я скажу, что ты очень хорошенький боров?

Я кривлю губы, размышляя, потом качаю головой:

– Нет, все равно не романтично.

– Ладно, – медленно кивает Фредди. – Значит, никаких боровов?

– Немножко лучше, – соглашаюсь я, еще подумав, стараясь не улыбаться, и при этом поднимаюсь и сажусь к нему на колени, вытянув ноги на диване.

Фредди берет меня за подбородок и внимательно смотрит мне в глаза:

– Хотя если ты боров, то и я боров.

Я хохочу. Похоже, я слишком часто заставляла его смотреть «Дневник памяти» [3] , он уже начал цитировать этот фильм.

– Фредди Хантер, ты даже не представляешь, как я тебя люблю. – Тут же поцелуем я объясняю, как именно.

И даю обещание самой себе. Это место, где бы оно ни было или чем бы оно ни было, так прекрасно, что, пока я здесь, буду наслаждаться каждым мгновением.

Воскресенье, 20 мая

Дребезжит дверной звонок. Мой взгляд скользит к часам, я раздражена тем, что мне помешали ничем не заниматься. Да, оказывается, уже середина дня, а я все еще в пижаме, но… Эй, сегодня же воскресенье! К тому же я действительно приняла душ. Честно говоря, я бы предпочла лежать здесь и дальше, пока диван меня не переварит. А такое и в самом деле может случиться. Я это видела в утренней программе – химикаты в вашем диване могут слопать вас живьем, если вы будете лежать слишком долго. Я даже думаю, что это не такой уж неприятный сон наяву: диван раскрывается, как большой цветок венериной мухоловки, и заглатывает меня целиком. Серьезно поразмыслить об этом мне не дали: Элли уже всматривается через окно эркера. По тому, как она шарит рукой в своей сумке, я понимаю: она ищет ключи, чтобы войти в дом. Я, вообще-то, не давала маме или Элли свои ключи. Видимо, одна из них сочла необходимым стащить у меня запасные в самые тяжелые дни после несчастья, и они явно сделали столько дубликатов, чтобы неведомо какое количество людей могло ворваться сюда и не дать мне валяться без дела, когда они считали это нужным.

Я сажусь и пытаюсь слегка согнать мрачное выражение со своего лица, пока Элли кладет свою сумку на стол в коридоре и окликает меня.

– Я здесь! – отвечаю я, придавая своему голосу бодрость, которой не чувствую.

– Ты что, не слышала звонок?

Элли заглядывает в дверь, снимая туфли. Я вовсе не требую, чтобы гости снимали обувь. Это просто привычка, привитая нам обеим матерью еще в те времена, когда она постелила в доме нашего детства кремовый ковер.

– Я два раза звонила, стучала!

– Задремала. – Я трясу головой, чтобы прийти в себя, и встаю. – Ты меня разбудила.

Лицо Элли вытягивается.

– Плохо спала ночью?

– Так себе, просыпалась все время.

Вряд ли это честный ответ. Я не хочу принимать пилюли, которые помогут заснуть, потому что отправляться в мою другую жизнь тогда, когда все спят и там и здесь, кажется мне пустой тратой времени. Наблюдать за спящим Фредди, конечно, наслаждение, но я жажду завладеть его временем, и его словами, и его бодрствующей любовью. Я стала ночным зверьком: просыпаюсь вместе с Фредди, когда мне вроде полагается спать, пытаюсь спать, когда мне положено бодрствовать. Но я не объясняю всего этого сестре. Если скажу, что нашла лазейку в другую вселенную, где Фредди не умер, она подумает, что я наглоталась энергетиков. Или водки. Снова.