Чтение онлайн

– Давайте сюда.

Кродель протянул один-единственный ключ зажигания, привязанный к бумажной бирке из автомобильного парка посольства.

Свободной рукой Сэндс залез в портфель, выдернул из пачки полдюжины двадцаток и положил на буфет.

– Это для Тхо и госпожи Зю, – пояснил он священнику. Кроделю же сказал: – Я выхожу за дверь. Если мне хотя бы придёт в голову мысль, что вы шевельнётесь прежде, чем я выеду на дорогу, я вернусь и пристрелю вас. С превеликим удовольствием. Я серьёзно, Кродель. Этот выстрел доставит мне неимоверное наслаждение.

Когда он выходил через чёрный ход, Кродель крикнул ему вслед:

– Твоё сраное удовольствие меня не колышет!

Шкип включил зажигание, и тут с парадного крыльца сошёл pere Патрис. Сэндс протянул в окно левую руку, священник пожал её и произнёс:

– Сейчас слишком поздний час для поездок. Окрестности трассы двадцать два – опасная зона. Вы же знаете.

– Тхонг Нят, с вами было приятно иметь дело.

– Вы вернётесь?

– Нет.

– А может, и да. Возможно. Кто знает?

– Так и быть, этого не знает никто.

– Мистер Шкип, пока я не увижу вас снова, я буду молиться за вас каждый день.

– Благодарю вас. Вы стали мне замечательным другом.

Шкип включил сцепление и поехал по изрезанной колеями дороге. В зеркало заднего вида увидел, как Кродель присоединился к священнику и встал перед воротами виллы, скрестив руки на груди и непринуждённо расставив ноги, всем своим видом демонстрируя неповиновение и безразличие.

На сиденье рядом с собой Шкип нашёл жёлтый вязаный жакет Кроделя. Выбросил его из машины, плотно закрыл окна и включил кондиционер.

У Всемирной попечительской службы было множество правил, регламентов и нормативных требований, включая посещение Сайгона раз в два месяца для предоставления отчёта и получения рекомендаций. Там Кэти остановилась в хостеле на улице Донгзу, и если её не будил шум ночного веселья, то уж точно поднимали на ноги стенания из близлежащей мечети, созывающие прихожан на заутренний намаз. Сегодня ночью её выгнали из постели звуки автомобильных гудков и дискотечная музыка.

В эти влажные ночи при температуре человеческого дыхания она чувствовала тлетворное и сонное горе, порождённое, по глубокому убеждению Кэти, её безрассудной страстью и жалостью к себе самой – обволакивающей, жгучей, тропической. Нужно было разворачиваться лицом к миру, к людям, нужно было вернуться к обязанностям в деревне. Иначе она утонет. Сгниёт снизу вверх. Погрузится в эту землю. Прорастёт и расцветёт новой жестокостью, новым отчаянием.

Здесь, в городе, бесплодие всех её усилий уплотнилось до состояния твёрдого тела, и Кэти не терпелось отдаться чудовищным страданиям, терзаться каждой мукой из возможных.

Она двинулась через улицу, уступив дорогу маленькой «хонде», тянущей восьмифутовый фургон, заваленный свежими, празднично-яркими овощами и фруктами. Слишком многие из жителей этого города не удосуживались включить фары. Из дверей дома за спиной грохотала танцевальная музыка. Нужно было глотнуть чего-нибудь холодного, но там, внутри, было на десять градусов жарче и полным-полно двадцатилетних парней, души которых снедал плотский огонь… Тем не менее, она вошла внутрь. В таверне пахло пивом, потом и бамбуком. Она крепко стиснула сумочку и направилась к бару, лавируя сквозь толпу мужчин.

На сцене размером чуть крупнее двух ящиков из-под мыла танцевала пара женщин.

– Тебе чего? – спросил её у бара какой-то солдат. Он стоял в красном свете сцены, льющемся из-за спины, и лица его было не разглядеть. – Ну да, тебе, красотка, тебе! – Голос у него был ещё юношеский, но макушка уже облысела.

– Прошу прощения?

– Тебе чего, говорю! А то ведь я покупаю!

– Я не против выпить кружечку пива. Как насчёт «Тигра»?

– Ща всё будет. Ты только не уходи.

Он стал боком пробиваться к барной стойке, чтобы добыть там «Тигра». Кэти посмотрела налево и увидела маленькую проститутку: та опиралась локтем о бамбуковую стойку, её бедро было приподнято, из губ струился серебристый дым. Постой-ка… неужели это Лан?.. Но ведь этого не может быть… Однако это было именно так.

– Лан! – окликнула Кэти, но та не услышала.

Кэти подошла поближе.

– Привет, Лан!

Поднеся сигарету к лицу, Лан двинулась к только что освободившемуся табурету. Она помогала Кэти в первый год во Вьетнаме, в Шадеке, потом из-за определённого рода неприятностей – переселения её деревни на новое место – ей пришлось вернуться домой, а теперь она сидит тут с алыми губами и ногами, оголёнными почти до самой промежности, и бесстыжим взглядом смотрит Кэти в глаза.

– Как дела, Лан? Помнишь меня?

Девушка отвернулась и о чём-то тихонько заговорила с барменом.

– Что вам угодно? – спросил бармен. Кэти не знала, что ответить. Девушка – видимо, какая-то другая девушка, не Лан? – крутанулась вокруг оси, опёрлась локтями о стойку и стала разглядывать солдат, которые пританцовывали в малиновом сиянии сцены, крепко прижимая к груди хрупких партнёрш и почти застыв на месте.

Вот наконец вернулся и её солдат.

– Солнышко, я пиво принёс, – сказал он. – Или ты в меня не веришь?

– Я скоро вернусь.

Держась обеими руками за сумочку, Кэти обошла танцующих и вышла наружу. Влажная вонь улицы теперь показалась ей горной свежестью. Она прошла несколько шагов, завернула в какое-то кафе и села. Выпила одну за другой две бутылки пива, повернула стул спинкой к стене и попросила третью. Вынула из сумочки блокнот, раскрыла его прямо на замызганной жиром клеёнке и нашла ручку. Сидя боком за столом, придерживая одной рукой страницу, стала писать:

Дорогой Шкип!

Хо-хо-де-хо-хо! Так, бывало, говорил мой папа, когда был пьян – вернее, навеселе. Он никогда не напивался допьяна. Даже не навеселе, просто…

Мама-сан прошаркала к ней в шлёпанцах и спросила:

– Ждёте автобуса?

– В это время ночи автобусы не ходят.

– Сегодня вечером автобуса нет. Возьмите такси.

– А нельзя ли мне остаться? Можно мне попросить у вас чаю?

– Конечно! Конечно! Потом возьмёте такси, ладно?

– Спасибо.