Чтение онлайн

Я — император. Если кто-то хочет подробностей, то вот они: император Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая Павел Петрович Романов, более известный как Павел Первый. Совсем недавно, меньше полутора лет назад и почти полтора века вперёд, мне и в голову не приходило, что такое возможно. Но вот… да, чёрт побери, вот оно! Радует? Как-то не очень…

Итак, всё началось тринадцатого сентября тысяча девятьсот сорок третьего года, когда в землянку, где кроме меня находился Мишка Варзин, попал снаряд немецкой гаубицы. Или не попал… Или ещё что-то случилось, но вот оказался здесь. Каким образом? Не знаю, и знать не хочу! И что оставалось делать? Только работать… вот и работал по мере сил, которых оказалось неожиданно много. Сначала хватался за всё подряд, но постепенно жизнь наладилась, и теперь за мной лишь общее руководство. А то в прошлом году дело дошло до того, что чуть не лично командовал егерями, выбивающими незаконно добытое золото из бандитствующих сектантов на Макарьевской ярмарке. Ладно ещё англичане нападением на Петербург подсказали — не царское это дело, разбойников потрошить.

Незаметно и тихо подошедшая императрица отвлекает от мыслей о государственных проблемах, чтобы тут же озаботить новыми:

— Павел, тебе нельзя быть таким серьёзным. Хотя бы сегодня.

— Это почему же?

— Улыбка монарха является таким же орудием политики, как армия или флот.

— Ты преувеличиваешь, душа моя.

— Нисколько! — Мария Фёдоровна смеётся, но в глазах веселья нет. — Посмотри вокруг, ну?

— И что я здесь не видел?

Но на всякий случай следую совету. Нет, вроде ничего необычного. Вот в уголке о чём-то спорят два генерала с одной и той же фамилией — министр государственной безопасности Александр Христофорович Бенкендорф даже руками размахивает, объясняя что-то генерал-лейтенанту Христофору Ивановичу Бенкендорфу. Наверняка отбивается от попыток отца оженить сделавшего блистательную карьеру сына. Молодец, не сдаётся и не поддаётся на провокации. Бывший командир Особой Павловской гвардейской дивизии у нас вообще большой оригинал — жениться желает непременно по любви, и любые разумные доводы, противоречащие оному желанию, отвергает категорически.

А вот ещё один министр. Его должность именуется «министр по делам инородных национальностей, реформирования и расширения казачества, внутренних и, частично, внешних дел». Зато теперь ни одна сволочь не упрекнёт генерал-майора Платова в самоуправстве, когда тот в очередной раз подвинет кавказскую границу вёрст на сто. Подобное случилось в начале зимы — раздосадованный прерванным Индийским походом Матвей Иванович, ни у кого не спросясь, по дороге на родной Дон немного пошалил, результатом чего стала небольшая победоносная война с некоторыми территориальными приобретениями. Проказник, про что и говорю.

Мария Фёдоровна внимательно наблюдает за мной:

— Ну и как, дорогой?

— Душа моя, люди прекрасно обходятся без моих улыбок, им и так есть чем заняться.

— Даже ему? — короткий жест в сторону виновника сегодняшнего торжества, стоящего в полном одиночестве и некоторой растерянности.

Вот проклятье, совсем упустил из виду, что у Александра Фёдоровича здесь нет знакомых, исключая меня, Машу, и Кулибина. Но Иван Петрович скачет по зале молодым козликом. А к нам Беляков подойти стесняется и опасается. Всё-таки одно дело, пить водку с императором в скромном жилище купца третьей гильдии, и совсем другое — увидеть его в почти музейных интерьерах Михайловского замка, на скользком паркете, в окружении блистающих орденами генералов и блистательно прекрасных дам. Я бы тоже на его месте чувствовал себя не в своей тарелке.

— Фёдорыч! — оклик звучит негромко, но для тренированного уха опытных царедворцев кажется громом небесным.

Вот чему удивляюсь до сих пор, так это тому, что внешним проявлениям монаршего расположения придаётся слишком большое значение. Среди собравшихся это заметно в гораздо меньшей степени, но обычные лизоблюды гордятся даже званием мудака, если оно дано высочайшим мнением.

— Да, государь? — откликается Беляков, и делает несколько шагов навстречу.

— Александр Фёдорович, а не выпить ли нам водочки, как в старые добрые времена?

— Под подновские огурчики? — далее министр вынужден протискиваться ко мне сквозь толпу, мгновенно образовавшуюся вокруг нового императорского любимца. Все знают, что я не пью водку, и столь решительное предложение показывает высочайшую степень предрасположенности. — Совершенно случайно захватил с собой пару бочек, государь! Как вы и любите, солёные в тебеках.

Тебеки, это тыквы в подновском произношении. По странному совпадению, или прихоти высших сил, я сам когда-то родился в Подновской слободе Нижегородской губернии больше ста лет тому вперёд. Тебека — родное слово.

Отгоняю от Белякова внезапно образовавшихся друзей, делаю несколько шагов вперёд, и беру министра под локоть:

— Присоединимся к Бенкендорфам?

Александр Фёдорович с опаской бросил взгляд на генералов:

— Разве с немцами можно пить водку?

Ещё одна больная тема… После того, как перестал воспринимать вселение в тело и сознание императора Павла Петровича как необычный сон, желание удавить всех подданных немецкого происхождения было просто невыносимым. Какой тут в задницу интернационализм? Первым исключением, потянувшим за собой все остальные, и стали Бенкендорфы. Сначала сын, а потом и отец.

— Они русские, Александр Фёдорович. А происхождение… какое нам до него дело?

Христофор Иванович встретил нас приветливой улыбкой и вопросом:

— Ваше Императорское Величество, почему человек столь высоких заслуг перед государством до сих пор не имеет титула?

— Зачем? — ответный вопрос прозвучал у меня и у Белякова одновременно. У него, правда, был несколько конкретнее. — За что же такая напасть?

Московский генерал-губернатор изобразил недоумение и пояснил:

— Но как же! Титул — это… Ну вы понимаете?

— Я понимаю, — Бенкендорф-младший спрятал промелькнувшую улыбку. — Пока уважаемый Александр Фёдорович является представителем простого народа, весьма достойным, надо заметить… так вот… он может отвечать на любой косой взгляд, да и на любое оскорбительное слово, ударом в зубы.

— Моветон, — заметил Христофор Иванович.

— Ну и что? Зато такое действие является не поводом к дуэли, а причиной возбуждения уголовного дела со стороны моего министерства. И, заметьте, отнюдь не против господина министра.

— Саша, — мягко укорил Александра Христофоровича отец. — Ты преувеличиваешь. Посмотри вокруг — хоть кто-то из собравшихся бросит вызов Александру Фёдоровичу?

— Oui, papa, но вы забываете, что сегодня здесь присутствуют только те, кто Отчизне посвятил души прекрасные порывы.

— Изрядно сказано! Сын, ты поэт!

— Это из сочинений Его Величества.

Да уж… не помогает прямое упоминание авторства, объясняемое молвой обычной скромностью, и я поневоле прослыл изрядным виршеплётом. Осторожнее надо в следующий раз, а то рискую оставить русскую литературу в глубокой заднице, где она, собственно, сейчас и пребывает. Редкие исключения вроде Державина можно не принимать во внимание, они лишь подчёркивают общее плачевное состояние. В книжных лавках сплошь французские да немецкие фамилии на обложках… срамота! А названия? Куда смотрит цензура? Взять хотя бы сочинения некоего Андреаса фон Кумарера — «Красный афедрон», «Белый афедрон», «Синий афедрон»… Это к чему говорю? А к тому, что Гавриил Романович из-за услышанных стихов Сергея Есенина чуть было не бросил писать свои. А нельзя, ему ещё Пушкина благословлять перед схождением в гроб. Нет, гроб не для Пушкина… маленькому Саше пока только три года, но Сергею Львовичу, его отцу, недвусмысленно дали понять, что Нижегородское Суворовское училище через несколько лет примет нового воспитанника с распростёртыми объятиями.