Чтение онлайн

Когда мы уезжали с кладбища, я задался нелепым вопросом: а что, если мать могла видеть все оттуда? Я представил, как она смотрела на нас через большой и очень плоский монитор, переключая каналы. Рядом сидели другие, такие же как она, тоже смотрели и переключали. Но никто никому не мешал, тихо, и только бесплотная музыка, которую не передать словами, льется с неба. И приглушенный, мягкий свет повсюду, 24 часа в сутки.

Я заснул во время поездки обратно домой. Мне приснилось, что мать смотрит то один канал, то другой, переключая их. На одном канале я, на другом брат, на третьем отец. На четвертом ее старшая сестра, на пятом другая сестра и так далее. Она не говорит ничего, ее лицо не меняется во время просмотра, она лишь тихо наблюдает за нами. Проснувшись, почувствовал себя преданным и покинутым: как она могла бросить меня?

Девятый день поминок. Мы снова на кладбище. Материна подруга сыпала на ее могилу калину, которую мать ей когда-то давала, ее слезы смешивались с калиной. Красная, жгучая ягода возвращается к матери. Подруга вспоминала и плакала: «Она мне давала эту ягоду, говорила, бери, это тебе, ты же облученная!» Ей делали операцию и долго лечили. Но она выжила. А матери уже нет.

После всех церемоний я вернулся в свою холостяцкую квартиру в Москве. Меня охватило желание облагородить быт, навести уют. Принялся драить, мыть, скоблить и чистить. Закончив, потянулся к телефону: сейчас позвоню матери и доложу, как классно отдраил чугунную раковину на кухне, казалось бы, на веки вечные покрывшуюся желтоватой плесенью жира. А как легко и приятно отчистилась плита! И все это благодаря железной мочалке, которую я привез с собой, мне ее дала мать, она лежала там давно, а я все забывал взять… Уже набрав номер, вспомнил, что звонить некому. Скоро на работу. Как меня примут после долгого отсутствия? Стал машинально есть сладкое осеннее яблоко; такие яблоки мне часто покупала мать, когда я был подростком. Желтые яблоки с черными точками. Вкус у них как у сладкой картошки.

Не только вкус яблок напоминает мне о ней. Запах ее – не болезни, а фланелевой пижамы, ночной рубашки – они пахли такой свежестью! Как от младенца. А я даже не догадывался, почему. Оказалось, что это всего лишь кондиционер для белья, которым пользовалась ее сестра, когда стирала ее вещи. Прелый, детский запах. С того момента он всегда напоминал мне о ней.

Ложась спать, я думал о конфликте отцовских и материнских черт во мне. Неуверенность, кротость и самобичевание матери, ее умение расположить к себе людей. Отцовская гордыня, неуживчивость, яркость, острый и даже жестокий язык, беспощадный, все подмечающий глаз. Если бы я был таким как мать, я бы с легкостью притягивал к себе окружающих, они бы любили меня, я бы их любил и жил бы для них. Но как быть с наследием отца? И разве можно отказываться от такого сокровища, которым он меня наградил?

Проснувшись ночью, я вдруг подумал, что ни разу не видел детской фотографии матери. Их не сохранилось. Да их и не было почти что, времена были такие, что не до фотографий. Я потом расспросил об этом тетю Галю и она так и сказала: «Какие фотографии? Мы и не думали об этом!» Поэтому мне пришлось создать ее.

Вот она на этом фото, моя мать и вся ее семья, позируют во дворе своего частного дома, в маленьком сибирском городке. Они надели самое лучшее, стоят как на параде. Вот Татьяна Никитична, мать семейства, та, что говорила «Щ» вместо «Ч», у нее взгляд исподлобья. Рядом ее муж Иван Георгиевич, щеголеватый и уверенный, хорохорится, с лихо заломленной фуражкой, из-под которой видна густая шевелюра. Около него тетя Галя, старшая из всех детей, мелко и опасливо смотрит в объектив, словно прикидывает, сможет ли добежать до дома, случись что. Вот дядя Юра, черноволосый и худющий, смотрит глазами-угольками, как загнанный зверек, куда-то вбок. А вот и младший, дядя Толя, капризно оттопырил губу, словно вот-вот разревется, косится на мать, будто хочет узнать, уместно ли в этот момент заплакать, произведет ли это должный эффект?

Эта старая черно-белая фотография нужна мне лишь для того, чтобы я смог увидеть мать ребенком: девочкой в ситцевом платье, с чумазым лицом и сбитыми коленками. Среднего ребенка, который получил меньше всего внимания в этой семье. Она, в отличие от остальных детей, смотрит в объектив отважно, словно решилась на что-то. После съемки она бежит за ограду, доходит до леса, он пугает ее своей тишиной и огромностью, она возвращается во двор, гладит рыжую кошку, потом заходит в дом. Снова выходит из него и долго стоит одна у забора, пока ее не окликает старшая сестра: «Любка! За столом все давно! А ну, иди скорее!» Наклонив голову, словно упрямясь, моя будущая мать заходит в дом.

В первый же день после месячного отсутствия я сразу понял, что на работе мне не очень рады. Носатая, тощая и злобная мужеподобная девка с большим носом и командными замашками, которая считалась главной в отсутствие начальника, сразу же мне нахамила. Я нахамил ей в ответ, она опешила и немного зауважала меня, но недолюбливать не перестала. Второй редактор, которого я прозвал за вальяжность и неторопливость Котофеем, приходил в редакцию, когда хотел, у него был свободный режим, он помимо работы с нами писал претенциозные тексты в самый популярный журнал издательства и пользовался за это уважением. Он был чудовищно хитрожопым созданием, этот Вася, и даже имя у него было кошачье.

Пока меня не было, в нашу команду влился еще один редактор, Глаша, совсем молодая девчонка, дочь какой-то медиа-шишки; никогда не видел таких доченек, и вот пожалуйста, смотри на нее хоть все восемь часов в день. Котофей уже отчаянно с ней флиртовал. А меня эта вертихвостка бесила.

Рабочая неделя прошла на подъеме, я одновременно занимался двумя проектами, мне было интересно. На выходные приехал домой, к отцу, который находился под присмотром «приходяще-уходящих» сиделок – они бывали два раза в день, утром и днем, делали еду и уходили почти сразу, почти все время он оставался один. На постоянную сиделку нам с братом не хватало денег, да и мы решили, что так даже лучше, отец не возражал, хотя втайне был недоволен. Кому охота сидеть одному после того, как с тобой кто-то все время был, да еще такой, как наша мать?

Зайдя в комнату, которая была совсем недавно ее комнатой, я увидел домашние халаты за дверью, на крючках. Мне на секунду показалось, что она ушла в магазин или с Биликом на Волгу и скоро вернется.

На следующий день приехал брат, мы поехали на кладбище. Тоскливое мероприятие, сорок дней… С нами, конечно, была тетя Галя и другие родственники. По дороге я вспомнил, как однажды, когда мне было лет 14, мать попросила меня поехать с ней на кладбище – прибраться на могилах у деда и бабки, ее родителей, Ивана и Татьяны.

Было позднее утро. Я давно проснулся, но все равно притворялся, что сплю. Мать заходила ко мне в комнату и, видя меня «спящим», уходила на кухню, настойчиво там гремела. Наконец подошла и громко сказала: «Ну, проснись же! Нам надо ехать!» Я открыл глаза и сказал: «Я не хочу! Езжай одна!» Она ответила очень взволнованно, так, что ее голос задрожал: «Я не могу туда одна ехать, я боюсь! А вдруг кто-то нападет на меня? На кладбище страшно ехать одной!» Мне стало стыдно. Я угрюмо поднялся и пошел завтракать.

Я вдруг подумал, когда уже был на кладбище, что инфляция в Москве снова выросла. Теперь приходилось еще больше экономить. Меня передернуло от холода, брат с укоризной спросил: «Уже замерз?» Скорее бы в дом, к столу…

Вот и дом, и стол. Отец уже сидел во главе, как полагается. Как же он постарел. Превратился в настоящего старика-инвалида, язык его плохо слушался. Однажды услышал от него: «Ну и мерзкий же у меня стал голос!» Не то чтобы мерзкий, просто не его голос, вот и все. А так голос как голос.

На поминках народ потихоньку расслабился: выпивка, еда, разговоры, последние события. Я тоже включился в разговор, брат посмотрел на меня укоризненно. Я сорвался на него. Что теперь, не поговорить совсем? Мать, кстати, любила, когда едят и говорят, когда общаются. Тетя Галя заголосила: не ссорьтесь, ребята! Брат хмыкнул обиженно.

Гости разошлись, мы начали убирать со стола. Брат все-таки набрался. Проходя мимо меня, сидящего в папиной комнате и зачитавшегося случайно выбранной книгой, он пробормотал: вот, посмотрите на него, мы тут таскаем, а он… Я резко ответил; он меня особенно раздражал, когда был пьян. Он заорал: да я тебе щас! Ну вот, дошло до угроз. Тетя Галя встала между нами, не давая сцепиться. Несколько дней спустя в телефонном разговоре (он опять был пьян) мы послали друг друга матом. После этого мы не общались месяц, но на «дежурствах» это не отразилось: каждые две недели к отцу приезжал то он, то я. После материной смерти отец боялся остаться один, боялся, что мы откажемся от него, сдадим в дом престарелых. Но мы такого никогда бы не допустили: сдать отца в дом престарелых? Многие отказывались от своих стариков, но не мы. Не такой уж большой подвиг, но все-таки.

Конец ознакомительного фрагмента.