Эра падающих звёзд
Шрифт:
Всеобщая мобилизация проваливалась. Настоящая паника началась примерно на третьи сутки, когда на Россию обрушилась новая мощная атака стратегическими ракетами и ракетами средней и малой дальности. Это вступили в бой подтянувшиеся к российским рубежам оперативные и оперативно-тактические соединения НАТО. После двух дней беспрерывного нервного напряжения, ухудшение ситуации приводило людей в ужас.
Армия воевала. Армия стояла и сопротивлялась, наносила ответные удары и удерживала позиции, но она была как бы сама по себе. Словно официанты на свадьбе в ресторане – они вроде бы тут, носятся, что-то таскают, о чём-то перешёптываются, с озабоченным видом оглядывая столы, но их, по большому счёту, никто не желает замечать, разве что начнёт предъявлять претензии какой-то упившийся гость. Так и армия – отстреливалась со своих позиционных районов, вкапывалась в землю или пыталась уйти от испепеляющих ударов, совершала налёты на скопления войск противника, перебрасывала технику и запасы со складов… и пыталась восполнить потери. Но тыл фактически сдался.
Население разделилось. Очень немногие готовы были биться, самоорганизовываться, спасать страну. Некоторое число людей сразу стало шакалить: заниматься воровством, грабежами, насилием. Но больше всего было тех, кто согласился бы собственноручно подписать любой акт о капитуляции и встать на колени перед кем угодно, лишь бы не было войны. Ещё вчера эта масса своими воплями «Россия!», «Мы победим!» и «Вперёд, Россия!» оглашала стадионы и площади, кричала в телекамеры – а столкнувшись с реальной силой и угрозой для здоровья и жизни, превратилась в жалкое блеющее стадо. И кому-то надо было это стадо поднимать на уровень человеческого общества.
Ильяс не сразу попал в контрдиверсионный отдел. В лагере на четвёртые сутки его зачислили в отряд спасателей, которых отправляли на работы в Новосибирск. Набирали в первую очередь медиков и физически крепких мужчин. Приветствовалось и знание основ радиационной, химической и биологической безопасности, хотя инструктаж перед выездом на работы обязательно проводился.
От военных стало известно, что после ракетно-ядерного удара, звуки которого прокатывались по окрестностям лагеря с громкостью железнодорожного состава, а на горизонте были видны отсветы, Соединённые Штаты вновь выдвинули ультиматум. Вообще почти все новости из других городов и областей приходили от военных – мобильная связь, Интернет и телевидение отсутствовали. В искажаемом помехами радиоэфире было две станции – «Радио России» и «Маяк», но их сообщения были крайне скудны. На третьи сутки конфликта была восстановлена работа ОКСИОН, но и она транслировала мало новостей. Что по сетям МЧС, что по радио в основном шло оповещение жителей области об очагах заражения, о районах возможного выпадения радиоактивных осадков и бесконечно повторялись правила безопасности. По нескольку часов в день транслировались списки людей, которых искали родственники, соседи, знакомые.
И вот на пятые сутки войны Ильяс снова был в Новосибирске. Здесь ещё кое-где продолжались пожары – дольше всего горели крупные торговые центры, строительные рынки и склады. Отряд должен был оказывать помощь горожанам, оставшимся в зоне бедствия, и выводить их в безопасные районы. Помогали старикам, потерявшимся детям, инвалидам, тяжелобольным. В подвалах прятались несчастные, которые либо тронулись умом от страха, либо были близки к этому. Голодные, обессиленные от жажды, с выпученными глазами, часто пахнущие испражнениями собственных тел, они сопротивлялись, они не верили что в пяти метрах от их логова, за дверью, их не убьёт радиация, не обожжёт вспышка ядерного взрыва, не разобьёт о стену дома ударной волной.
В зоне Г и В5, то есть в непосредственной близости от центра ядерного взрыва, в первые несколько суток никаких спасательных работ не проводилось (только замеры), из-за неоправданного риска для самих спасателей, но пострадавшие там были. Их называли «временно выжившие». Это люди с увечьями, ожогами и получившие большие дозы облучения. У некоторых хватало сил пройти три-четыре километра, не больше, и часто последние несколько сотен метров они проползали. Самое страшное зрелище из всего, что доводилось видеть Ильясу. В ошмётках отслаивающейся кожи, потерявшие зрение и слух, частично утратившие чувствительность, они ползли, оставляя за собой грязно-коричневый след.
Отряду была поставлена задача прочесать участок в несколько кварталов, времени отводилось четыре часа. К началу работ уровень радиации там ещё превышал норму, но для защищённого человека не представлял особой опасности и, например, к противогазу ГП-7 выдавалась только одна фильтрующая коробка на две рабочие четырёхчасовые смены. С собой брали флягу с водой, пять ватно-марлевых повязок на случай, если придётся выводить людей, блокнот с ручкой – записывать имена, адреса, просьбы – и мел, чтобы оставлять знаки в проверенных местах (кружок – помещение проверено, людей нет, крест – заперто, никто не отозвался, галка – остаются люди).
Один человек с мегафоном ходил возле домов и оповещал о возможности немедленно эвакуироваться или получить необходимую помощь, остальные – обходили подвалы, стучали в квартиры, где было возможно – заглядывали в окна, а также в магазины, гаражи, автомобильные фургоны…
В городе оставалось немало людей. Большинство из них сидели в своих домах и квартирах, завесив разбитые окна пледами или постельным бельём, и ждали возвращения кого-то из близких.
Среди десятков людей, найденных Рахматуллиным в полуразрушенном городе, первой была семья инвалидов. Мать – глухая от рождения и её сын – полупарализованный десятилетний мальчик. Она, разумеется, не могла услышать сигнала оповещения в тот утренний час первого налёта (ещё спала), а мальчик плохо понимал, что происходит, и не мог разбудить её. Отца семейства, тоже имевшего повреждения зрения и слуха, дома не было. Он работал на одном из заводов, в цеху для инвалидов. Производство перебивалось мелочью, а тут неожиданно выиграли достаточно внушительный контракт – но очень срочный. Ввели круглосуточный график, и люди были только рады: в кои-то веки появилась возможность нормально подзаработать. Вот в утро начала войны он и не вернулся с ночной смены. Было известно, что невдалеке от завода произошёл один из взрывов, но женщина ждала. Надеялась и ждала.
Две недели Ильяс пробыл в поисково-спасательном отряде. Насмотрелся, конечно, всякого. Попадались и охотники на чужое имущество. Спецы ГО почти ежедневно проводили радиационно-химическую разведку в городе и пригородах, для уточнения границ зон заражения, и выставляли предупредительные знаки – мародёры по ним определяли запретные районы и безопасную длительность пребывания в них. Но тогда ещё этих шакалов было мало, они не успели сбиться в банды, набраться опыта и заматереть.
В те первые дни войны в Поволжье, на Урале и в Сибири и ещё не развернули работу диверсионные группы, но на западе в приграничных областях уже замечались вспышки разновидностей чумы, холеры, оспы и других, порою трудноопределимых болезней. Были там и случаи отравления сильнейшими ядами водных резервуаров и зерновых хранилищ. В Центральной и Восточной России разрасталась анархия и преступность, не с первых дней, а спустя несколько недель – когда стало понятно, что война затянется надолго и от ядерного оружия, каким бы мощным оно ни было, вполне можно спастись. Появились бандитские группировки, которые словно соревновались в жестокости и бессмысленных убийствах. В условиях страха и слабой власти на местах, привыкшей за десятилетия к безынициативному существованию, молодые здоровые мужчины (а вслед им и женщины) уходили в банды. Уходили, чтобы прокормить себя грабежами, а зверствовали, чтобы получить опасливое и уважительное расположение своих ублюдочных собратьев. Царила безнаказанность.
Глава вторая
Эван Рэтлиф по прозвищу Крыса притаился на опушке леса в полусотне шагов от озёрного берега. В положении лёжа он прильнул к прицелу снайперской винтовки.
Ниже живота заныло от возбуждения. Ах как заныло!
«Девчонка! Точно девчонка! Совсем одна!»
Он быстро положил оружие на землю и поднёс к глазам бинокль. Поводил им влево-вправо, высматривая, нет ли ещё кого-то рядом с ней.
«Ну точно – одна!»
Крыса облизнул губы и, выдыхая, тихо простонал.
«Сколько ей лет? Свеженькая! Видно, что свеженькая! И больше нет никого рядом!»
Возле девчонки крутилась только какая-то собака. Лохматая, довольно крупная, но всего лишь собака. Впрочем, будь даже рядом с девчонкой, например, парень, вряд ли это расстроило бы Эвана.
Рэтлиф был невысок, сух, подвижен. Лет – около тридцати, хотя сейчас какой-нибудь незнакомец мог бы дать ему тридцать пять, а может, и сорок. И дело не только в густой чёрной бороде, которую он время от времени подстригал ножницами, но и в загорелости, немытости, да и вообще в его образе жизни в последние несколько недель.
Шатен с карими глазами и мясистыми губами – он располагал к себе женщин, но почти все они довольно быстро разрывали с ним связь. А причиной было то, что он делал женщинам больно. Проходили пять, семь, девять интимных встреч… или неделя, две, месяц отношений… а затем он проявлял грубость. Ему хотелось делать больно. Не бил, нет. А из раза в раз делал больно в момент, когда должен был доставлять удовольствие. Причинял боль словом или резким движением, или пугающей железной хваткой. Весьма и весьма немногие женщины позволяли в отношении себя такого рода грубость и даже садизм.