Фердинанд, или Новый Радищев
Шрифт:
Чтобы как-то оправдать свою невольную «командировку» и затянувшееся столование в чужой деревне, они начали косить хозяйкам, на сеновалах которых ночевали, сено, а потом и приносить в дом случайно пойманную дичь да рыбу из обмелевших озер и речек. Дальше — больше. Некоторые горе-косцы перебрались с сеновалов в дом, стали активно помогать женщинам по хозяйству — дрова колоть, навоз выносить и прочее — как известно, без мужика в деревне трудно. Наметилось сближение, возникла взаимная симпатия. Спустя месяц лужковские и ямковские дамы, полагая (во многом — для успокоения совести), что их мужья погибли в горевших вокруг лесах, сошлись с пришлецами, между ними завязались романы, и даже некоторые ложные вдовы впервые за много лет понесли от своих квартирантов. Зловещим фоном этой невероятной истории стали панические настроения жителей, мрачное ожидание конца света, которое постоянно поддерживали ходившие от одного дома к другому темные бабки-эсхатологистки. А подобные настроения, как известно (см. «Пир во время чумы» А. С. Пушкина), во многом смягчают строгие в обычной жизни моральные табу.
Примечательно, что среди пришлецов в Ямок оказался один чернокожий парень, получивший позже прозвище Максимка. Он также обрел пару — пышную вдовицу Валентину, пережившую уже двух спившихся мужей. Максимка ехал на «москвиче» в Великие Клюки, но заблудился во мраке. (Несчастный водитель с пассажиром метались вслепую по проселкам да зимникам, пока в машине не вышел весь бензин.) Максимка и водитель пошли пешком, потеряли друг друга в дыму, а через день сын знойного континента примкнул к группе бывших косцов в тот момент, когда они безрезультатно, в который уже раз, искали свою деревню. То, что Максимка (настоящее его имя — Жозеф-Эммануил-Наполеон Товимбу Мокелеле) — чернокожий, люди, включая Валентину, долго не знали из-за постоянной тьмы, а также сажи, покрывавшей лица и одежду несчастных поселян в эти несчастливые месяцы душного лета.
Когда же к сентябрю наконец пошел дождь и мгла рассеялась, ход истории вспять повернуть было уже невозможно. Мужики прижились и пустили корни на новом месте. И впоследствии не происходило никаких особых споров и конфликтов на семейной или имущественной почве. Выяснилось, что большинство селян, попавших в невольный «обмен», новые супруги вполне устраивают. А большинству крестьянок замена одного алкаша на другого вообще ничего нового не принесла. Словом, в обеих деревнях по-прежнему царили покой и воля.
Вообще после падения советской власти и колхозов в псковских деревнях появилось много истинно свободных людей. Не раз глядя на нашего соседа Юру, размеренно вышагивающего по улице с заложенными за спиной руками, мы говорили: «Вон идет веселый Дидель по Баварии хмельной!» Они действительно свободны от всего: условностей этикета, родительских и сыновних обязанностей, дружеских и товарищеских чувств, гражданских и религиозных устоев, экономических и долговых обязательств, паспортного режима, платежа налогов и алиментов. Христианская шкала ценностей, градация добрых и злых поступков в их сознании безвозратно порушены невежеством, безверием и официальным атеизмом. То, что постыдно (например, воровство, обман), кажется им обычным и даже похвальным, ловким поступком. О матери, которую он зверски избил, продержал в погребе три дня, а потом выгнал на улицу (она укрылась в убогом доме престарелых), у Диделя нет никаких сожалений и воспоминаний. Он, ничтоже сумняшеся, может обворовать соседа, увести и продать чужое сено. Впрочем, не идеализируя прошлое, скажем, что и раньше было так же. Недаром В. О. Ключевский говорил, что «красной нитью нашей истории проходит „воровство“, „вороватость“: Гришка Вор, Шуйский Вор, князь такой-то вор и т. д. В народе, в крестьянстве и теперь еще не зазорно красть, и мужик не может, проходя мимо двора соседа, не вытащить из забора плохо сидящий гвоздь. Он, собственно, и не представляет себе воровство как проступок, как нечто предосудительное, каким считается оно в других классах общества. Да он и у себя самого крадет».
Давным-давно просроченные паспорта современных героев здешних мест потеряны, а ехать за новыми в Новоржев нет ни денег, ни необходимости. Они живут в своих покосившихся, подпертых чем ни попадя домах с протекающими крышами и разбитыми в драках окнами, как птицы небесные: ни часов, ни календарей, ни радио, ни телевизоров у них нет, да и зачем? Нужно знать только, когда наступит четверг и приедет автолавка, и тогда, задолго до известного часа, сидят они на корточках у колодца, а потом жадно посматривают на толпящуюся у голубой (типа тюремной) машины очередь из старушек и дачников, у которых — у-у! богатенькие! — есть деньжата, чтобы купить «красненькова» — так называемый «винный напиток» — невероятная гадость, изготовителей которого следовало бы за это государственное преступление всенародно, как в Китае, расстрелять, а лучше — растворить в их изделии. О техниках вымарщивания свободными людьми денег на выпивку (здесь говорят — «на бутылку») можно написать целый трактат. Но по большому счету они бессребреники, деньги для них неважны — лишь бы их хватило на бутылку. Порой имея в руках тысячи, они все равно пьют, курят и едят редкую дрянь. Как индейцам Эквадора, им мало что нужно: маниока, батат да пальмовые листья для хижины. Одеты они примерно одинаково — в нечто серое, мятое, бесформенное (многие в этом и спят). Лица их и не бриты, и не в бороде, а в двухнедельной (как у маэстро Горгоева) щетине и поэтому кажутся такими же, как и у него, дикими. Все, что у них есть, они всегда пропивают: инструменты, вещи, заготовленное для своей скотины сено, выловленную в озере рыбу, собранные ягоды и грибы, выкопанную на огороде картошку. У них нет даже ста рублей для владельца быка, чтобы покрыть корову, и посему весь следующий год они клянчат у соседей молоко для малолетних детей. Естественно, здесь никто слыхом не слыхивал о поразившем крещеный мир феминизме, и вагинальных псковичей здесь бьют нещадно и регулярно [26] . Некоторые из них являются синюшками — фиолетовый круг под левым глазом у них сменяется ссадиной на скуле или свежей гематомой под правым глазом. С годами во рту у них остается только один, торчащий наружу клык.
Просыпаются аборигены с наступлением полного дня, до 10–12 часов деревня пуста, потом обед, «после ёжки — час лежки», на ночную лежку люди свободных племен отправляются с наступлением темноты. Со столбов у них за неуплату давным-давно срезаны провода. Наш Дидель пять раз устанавливал времянку, но тут же появлялась колесница неумолимой Немезиды Новоржевэнерго, и ее жрецы в синих комбинезонах безжалостно обрезали незаконные провода. Последний раз жрецы с криками долго гонялись за Диделем по окрестным долам, чтобы принести негодяя в жертву богине Справедливости или хотя бы начистить ему рыло или намылить шею — так уж им надоело приезжать в наш Богом забытый край из-за этого злостного нарушителя. Ведь у них масса другой работы, поважнее и пострашнее погони за Диделем, а именно демонтаж с проводов зажаренных скобарей [27] . Впрочем, наш Дидель (слава Создателю), вовсе уж не похож на этого копченого идиота с рюмкой из деревни Малая Губа. Обычно он крайне осторожен в обращении с электроэнергией и строго соблюдает все меры безопасности. Воруя эту самую электроэнергию, Дидель провода тем не менее не хищает, а наоборот — он ставит вместо срезанных проводов новые, свои (впрочем, наверное, позаимствованные из другого места). Да и на столб Дидель залезает медленно и осторожно, как коала. В тот редкий момент он трезв, на голове у него кепка, а на руках рваные желтые посудомоечные перчатки, выброшенные за ненадобностью моей женой. В этот торжественный час в моих ушах звучит анданте марша лейб-гвардии Саперного батальона — медленно и осторожно, будто на цыпочках…
Туалетов, сортиров, нужников и прочих подобных будок уединения у свободных людей нет. Дома обходятся ведром, стоящим под дыркой в сенях, а так обычно садятся в грядах и издали машут мне рукой: «Привет, Максимыч!». Каждый раз едва удерживаюсь от поучения в духе апокрифического указа Петра Великого: «Не подобает россиянам орлом седя срати, орел бо есть знак государственный». Жалко, что государственный герольдмейстер за этим не следит.
Эти самые свободные в мире люди никого не любят, ни с кем не дружат, говорят о соседях и родных гадости и непристойности, но охотно становятся их собутыльниками, чтобы пить день и ночь и потом валяться рядом в общей луже мочи на полу, сплошь (негде даже поставить ногу!) устланном опорожненными бутылками самых разных мастей. Количество этих сосудов напоминает свалки пустых тыкв возле поселений улетевших в Африку вежликов.
Как-то ночью мы проснулись от нежного, мелодичного позванивания хрустальных колокольчиков. Казалось, будто с темных небес на нас нисходит божественная музыка ангельского оркестра с иконы Богоматери фра Анжелико из флорентийского монастыря Сан-Марко. Но урчание мотора и приглушенная матерщина швырнули нас вновь на грешную землю — к соседу Василию Ивановичу, у которого тогда действовал импровизированный ночной клуб им. Ивашки Хмельницкого (впрочем, клуб работал и днем, пока у старика не заканчивалась огромная ветеранская пенсия), приехали цыгане за посудой, и как раз в момент нашего сладостного пробуждения под горнии звуки там завязалась ссора: приемщики требовали только, как сказано в объявлениях, «европосуду — белые и зеленые водочные и пивные бутылки вместимостью 0,5 литра», тогда как администрация ночного клуба, пользуясь неверным светом уличного фонаря, пыталась всучить приемщикам не только европосуду темного цвета [28] , но и всю остальную — ту, которую, надо понимать, не берут ни в одном приемном пункте стран Евросоюза и Шенгенской зоны, хотя именно оттуда ее нахально к нам и завозят!
Кстати, когда Василию Ивановичу — ветерану партизанского движения — поставили телефон, члены ночного клуба радовались, как некогда их предки волшебной лампочке Ильича: теперь они могли не гонять Колю на Ромбике за бутылкой и не будить посреди ночи профессора Сенькина, чтобы он подскочил к источнику мутной влаги в Заречье, а культурно, по проволоке вызывать продавцов зелья прямо на дом («Девушка, это Смольный? Шутка, Михалыч, тарань бутылку!»). Не проходило и получаса, как неотложка пьяниц — зеленый «запорожец» без номеров, фар, бампера, глушителя, а также техосмотра, паспорта и прав — с ревом прибывала к страждущим, а потом летела дальше, видно, по другим вызовам. Вообще же празднества местных жителей не отличить от скандалов: слыша грубый ор и визг из соседнего дома, думаешь, что у них — гулянка, а оказывается — дерутся, или наоборот. Впрочем, процесс этот текуч, амбивалентен, но закон един и он суров — чтобы там ни происходило, какие бы дикие и душераздирающие крики ни неслись из атриума или пиршественного зала, не вмешивайся и даже не подходи — все равно будешь виноват!
Изъясняются аборигены (в том числе и двухлетние дети) чистым матом, без всяких примесей русского литературного языка. Правда, иногда можно услышать занятные выражения: «Сережка! Картошку посолить или насрать?» (в смысле не солить); «Да что это все кот на дорожке гадит? — Да ему, Максимыч, жопе в травы колисто!».
Эти люди нещадно бьют братьев и сестер, жен, детей, матерей (отцы обычно быстро и ярко, а порой медленно и мучительно гибнут в борьбе с зеленым змием), скотину — всех, кто слабее их. Наша соседка осенью, как капусту, рубает топором всех котят, которых вывела за лето ее кошка. А видеть колхозные заморенные стада возле утопающих в грязи и дерьме коровников — скотных освенцимов, — невозможно без содрогания. Если сравнить здешних жителей и представителей местного животного мира, то последние явно выигрывают: звери простодушны, помыслы их чисты, они благодарны, помнят добро и ценят ласку и если совершают бесчестные поступки, что-то крадут, то только с голоду, а не чтобы пропить похищенное. Конь Ромбик трудолюбивее и трезвее своего хозяина Коли; петух Боярин Медная Грудка благороднее и прямодушнее (и гораздо благообразнее) своей бабы Мани; собаченыш Чип дружелюбнее и воспитаннее Вали — в дом без приглашения никогда не полезет, и в его лае нет таких хамских интонаций, как у его хозяйки или у других сельчанок, когда они вдруг внезапно начинают визгливо собачиться у автолавки. Когда в деревне еще жили коровы, то они между собой дружили, являя высокие примеры этого великого античного чувства: Чернушка Настасьи Петровны не выходила пастись без Натальиной Зорьки, и ежеутренняя встреча подруг после проведенной в своих стойлах ночи представляла собой умилительную картину, достойную пера более тонкого, чем мое! Если их днем навязывали по усадьбам (при запоях пастуха), то они часто перекликались, и рев этот не звучал так омерзительно и гнусно, как пропитое, хриплое дурование Толи Тюремщика в доме напротив. Более того, чья-то беленькая кошка в серой шапочке честным охотничьим трудом кормится мышами у нас на поле, часами неподвижно сидя на ограде. Коровы и овцы, не поднимая головы, весь день щиплют травку, а в жаркий полдень, трогательно прижавшись друг к другу, все — малые и большие скоты, — стоят в тени дерева; собаки недреманно несут ночную стражу, облаивая всех чужих; аисты солидно, как инспектора ЦК КПСС, расхаживают возле болота или порой бесстрашно и гордо следуют за лязгающей сенокосилкой, словно англичане за танками в атаке на Марне, добывая так себе и детям ошалевших от шума и грохота лягушек. А уж о других птицах небесных и говорить нечего: с интервалом в минуту (и так весь световой день!) ласточки-родители влетают в чердачное окно, чтобы накормить пятерых своих малышей. И потом эти аккуратные, в белых манишках, воспитанные дети рядком сидят на проводах, как за партой. Они так непохожи на сопливых, грязных, наглых и вороватых бесенят еще одной нашей соседки. Словом, все твари бессловесные работают, добывая в поте морды и клюва хлеб свой насущный, и только люди — нет, не хотят!
Главное и самое поразительное состоит в том, что эти гуманоиды совершенно свободны и от каждодневного земледельческого труда. Лишь иногда в их головах подсознательно и непроизвольно срабатывает вековой механизм русского крестьянского навыка, они что-то сажают. Но и этот труд нужно рассматривать как абсолютную импровизацию на заданную тему, особенно касательно продолжительности работ и их объема. Они могут выкосить траву и бросить ее навсегда гнить на лугу, до заморозков не выкапывать картошку. Их привязанная к железной палке, недоеная, заляпанная навозом от хвоста до ушей скотина весь жаркий день жалобно ревет, плачет и стонет на разные голоса под натиском сотен слепней. Несчастные коровы и козы объедают траву до голой земли вокруг палки на всю длину веревки и в десятке метров от озера буквально умирают от жажды. У этих людей, живущих в сплошных березовых лесах, к зиме нет ни полена дров, и когда уж особенно припрет, Дидель ломает гнилой забор покойной соседки и топит гнилушками свою полуразвалившуюся печку. Летом же некоторые из них стряпают у дороги в грязной кастрюльке, поставленной на два закопченных кирпича…
26
Священник новоржевского храма отец Святослав в 1996 году говорил корреспонденту местной газеты, что рождественскую проповедь в храме ему не дали прочитать пьяные прихожане — так они шумели. «Единственное, что я смог сказать: „Хоть в этот праздник не бейте своих матерей и детей“» (Земля Новоржевская. 1996. № 69).
27
В газете «Земля Новоржевская» (14.06.2005) помещены две страшные статьи. Одна («Такая попытка страшнее пытки. Юноша сгорел заживо, пытаясь украсть провода») повествует о том, как ремонтная бригада, получив сигнал об отключении линии, выехала на место происшествия, и «еще в пути следования, примерно в 400 метрах от деревни Малая Губа члены бригады увидели на высоковольтной линии „горящий факел“. При ближайшем рассмотрении энергетикам представилась жуткая картина. Со страшными ожогами, уже без признаков жизни, к проводам был практически „приварен“ мужчина. Членам бригады пришлось снимать сгоревшего заживо человека с опоры. Опознать мужчину было невозможно, да и документов, естественно, у него при себе не было. Единственными сохранившимися после сильнейшего удара током предметами, были пассатижи и… рюмка в кармане обгоревших брюк». Во второй статье («Нынешний май стал для него последним. При попытке кражи проводов погиб молодой человек») цитируется протокол допроса отца погибшего балбеса двадцати двух лет: «По факту происшедшего его отец, Виктор Васильев, неработающий, сообщил, что 14 мая около 21 часа он с сыном Васильевым Александром ехал с рыбалки с озера. Увидели провода, сын забрался на опору и пытался срезать их пассатижами. Но они, по-видимому, находились под напряжением, и его ударило током, и он остался висеть на столбе, и после чего я стал бить по опоре столба, и сын упал, но он был уже мертвым. После чего я загрузил его в автомашину и привез в Идрицкое отделение милиции. По факту смерти сына я претензий ни к кому не имею, так как виноваты сами. Больше по данному факту добавить ничего не могу». Из комментария редакции следует, что за 1996-й — май 2005 года в Псковской области таким образом зажарилось 50 человек! И далее редакция как-то не туда ориентирует читателя: «Надо всегда помнить, что электричество — это великое благо только для осторожных людей, которые строго соблюдают все меры безопасности при пользовании электроэнергией». Словом, дело чеховского Дениса Григорьева живет и побеждает, только нужно быть осторожней. Участились и случаи гибели на проводах дачников, вооруженных замечательными телескопическими спиннингами. Оказывается, они, стоя в воде, так высоко закидывают над водами свою великолепную пращу, что она попадает на провода ближайшей высоковольтной линии. А дальше — барбекю из рыбака и безутешное горе родни.
28
В Америке это назвали бы недостойной современных людей сегрегацией, сочли бы неполиткорректной акцией и, наверное, устроили бы специальные слушания в Конгрессе.
Максимка стал по-настоящему новым приобретением и даже достопримечательностью Ямок и окрестностей. Оказалось, что этот студент-медик Псковского мединститута является на самом деле сыном короля южноафриканского бантустана, но после всех этих скитаний в жаркой мгле домой, в Африку, он ехать не захотел. Максимка прилепился к скобарям, а особенно к теплому боку Вальки. Далее цитирую статью о Максимке из столичной газеты: «Со временем односельчане привыкли к африканцу, который был улыбчив, вежлив и доброжелателен, охотно откликался на имя Максимка. Он тоже привык к сельской жизни и старается всегда быть при деле: колет дрова, на огороде работает, пасет коров, убирает мусор (чем вызывает особое удивление и даже гордость односельчан), ходит по просьбе местных старушек к автолавке и до копейки возвращает им сдачу. Словом, парень работящий и почти непьющий — где таких сейчас найдешь? „Почти“ — потому что поначалу категорически отказывался от спиртного, но бытие потихоньку определяло сознание, и теперь Максимка позволяет себе стопку „с устатку“. И улыбается: что ж, я не русский, что ли?»
Иногда из знойной Африки на его имя приходят посылки с сушеными акридами и диким медом. «Обмененные» жители Ямок неохотно пробуют его угощения, предпочитая самогон или «красненькое». Через девять месяцев у Вальки родился оливковый малец, назвали его Александром. Он вырос стройным и кудрявым, сызмальства любил Есенина, сам писал деревенские частушки и пел их на гулянках. Еще во времена застоя Валька с Максимкой возили шустреца в город Пушкин, хотели устроить его в Лицей, но вернулись огорченными — там, оказывается, давно уже нет никакого элитного учебного заведения для негритят, а только скучный музей. Сейчас повзрослевший Сашка — фермер. Как непьющий человек (редчайший феномен в округе), он вполне успешно растит лен и поставляет его в Англию. Недавно местная милиция, оживившая паспортный режим с приходом к власти в Москве людей с чистыми руками и горячими сердцами, собиралась было выслать старика Максимку как беспаспортного черного бомжа в Африку, но оказалось, что расходы на дорогу реэмигранта предстоит взять на свой счет местной власти, а счет ой как нужен самим бедолагам-чиновникам. Поэтому Максимку оставили в покое.
Глава 16. Бубровка
Справа при выезде из села в овраге виднеются останки былой бани, точнее — ее жалкий фундамент и ржавый котел. Баню сладили после войны, но место это оказалось поганое, нечистое. И вот в бане начали гибнуть люди, как мужики, так и бабы. Сначала искали рационалистические объяснения этим смертям: мужик на полке умрет — сердце, говорят, не выдержало пару, от которого — и то правда — уши сохли и вяли, баба в тазу захлебнется (как здесь говорят — «закупалась»), мол, беременна была и «оморок ее обшиб», упала в таз и захлебнулась, дед угорит до смерти — якобы задремал в тепле и на ночь случайно в парилке остался. Но что интересно: с годами стали замечать жители, что имена всех запаренных и закупанных начинаются на литеру «М»: все сплошь Машки, Макарки, Матрены, Мишки, Мокеи. Конечно, почти все погибшие относились к племени пьющих или сильно пьющих, и над этим посмеивались, пока не запарился мужик обстоятельный и только употребляющий — Маркыч. Он принадлежал к известному типу народных самородков-автодидактов с патриотическим уклоном, взраставших на деревенщиках, Пикуле, а позже и Фоменко. Впрочем, он прославился и тем, что один на весь район три десятилетия выписывал «Литературную газету», читал ее, пересказывал содержание статей под видом собственных мыслей. В последние годы его особенно мучила тайна четырех крестов, которыми якобы в глубокой древности святители «запечатали» Русь от нехристей — будущих террористов. Но разгадать тайну Маркыч не смог, да и другим заказал, часто говоря: «Легенда тайной душу греет, а холодный разум душу сушит». Он втайне мечтал стать классиком и не раз, в общении с учеными людьми, повторял подвиги героя шукшинского рассказа «Срезал». А общаться приходилось часто — Маркыч подрабатывал многолетним информатором Псковской фольклорной экспедиции. С годами он освоил особую методику работы с заезжими учеными. Зимой, украдкой от соседей, он почитывал изданные в тамиздате и доставленные ему контрабандой через свояка из таллинской таможни «Заветные сказки» А. Н. Афанасьева, а также выписанный через «Книгу-почтой» «Указатель фольклорных мотивов» Аарне-Томпсона. Летом же, с приездом фольклористов «на мат» (так назывались на филфаках обязательные для студенток-русисток летние фольклорные экспедиции по области), пересказывал (умело привнося в повествование местный колорит) прочитанное им за зиму. Так косвенно своей якобы спонтанной (неподготовленной) речью Маркыч помог многим участникам экспедиции написать с десяток диссертаций и стать доцентами [29] .
29
Кстати, именно от него отечественной фольклористике стало известно народное выражение, обозначающее завершение скобарем половой жизни: «Забросить соху на баню». Это меткое выражение теперь превратилось в название популярной среди псковской молодежи панк-фолк-группы. «Соха на бане» не уступает по мастерству знаменитым группам «Ногу свело» и «Виагра». Рок-группу нельзя путать с клубом холостяков пожилого возраста, действующем во многих городах Псковщины под тем же названием.
После истории с Маркычем и случилось с народом, по выражению К. Тарантино (вспомним последний диалог Винсента и Джулиуса из «Криминального чтива»), «то, что у алкоголиков называется озарением», — сомнений больше не оставалось: в бане балует ведьмак! Почему нечистый обозлился именно на литеру «М», не знает никто. Прагматики и атеисты говорили, что все это — чистое совпадение (конечно, бывали угоревшие и закупавшиеся не только на «М», но и на другие буквы русского алфавита), что, мол, нечего, выжрав накануне несколько бутылок самогона, лезть на полок, макать голову в шайку с ледяной водой или сигать в пролуб. Последнее утверждение в принципе справедливо с медицинской точки зрения, но такой порочный обычай контрастного омовения здесь бытовал со времен независимости Пскова. С давних времен известна и особая неистовость скобарей в банных утехах, возможно, унаследованная ими с древности от викингов и самой княгини Ольги — их землячки, крупного государственного деятеля и дипломата Древней Руси, умело использовавшей русскую баню в борьбе со своими политическими противниками [30] . Пьянство же всегда оставалось бичом сих мест. Как подсчитали этнографы еще в XIX веке, на водку уходило до трети расхода крестьянского бюджета. Теперь, надо полагать, еще больше — на спиртосодержащие [31] уходят все заработки, а также пенсии стариков.
30
Как сообщает летописец, Ольга пригласила посольство древлян перед переговорами принять баньку, а когда они зашли в парную, приказала запереть двери и древляне там запарились до смерти. Тысячу лет спустя, в 1884 году, «Псковский городской листок» напечатал возмущенное письмо одной столичной дамы, которая, будучи проездом в городе, «была крайне удивлена господствующей здесь первобытною простотою нравов. Направляясь к реке… я издали была поражена каким-то диким гоготаньем со всевозможными переливами от самых низких до самых высоких нот. Когда я подошла к берегу, то дело выяснилось: из дверей бань… выскакивали какие-то красные туши, кидались в воду и, вынырнув на поверхность, оглашали воздух неистовыми криками. От столь „приятного“ зрелища я, конечно, поспешила удалиться как можно скорее. Странно, как предержащие власти разрешают подобные даровые спектакли, благодаря которым ни одной женщине нельзя близко подойти к берегу. NN» (Псковские хроники. Вып. 2. Псков, 2004. С. 85). Наш научный комментарий: Ах-ах-ах!
31
Иначе то, что люди пьют, назвать нельзя. Давно прошла эпоха чистой «как слеза» самогонки или мутной, но с ярким послевкусием бражки, наступило время какого-то гадкого привозного, разбавленного черт знает чем спирта в смеси с отстоем винного производства и химическими красителями. Раньше, даже в суровые для пьющих годы перестройки, все-таки было иначе. Объявление в газете от 25 января 1989 г.: «Вниманию покупателей! С 12 по 18 января 1989 года по вине поставщика — универсальной базы г. Пскова — производилась продажа ямайского рома „Рио-Рита“ по водочным карточкам за ноябрь 1988 года по повышенной цене. Просим покупателей 24–27 января получить разницу при обязательном предъявлении порожней бутылки из-под ямайского рома (они будут — во избежание подлога — изыматься у покупателей) и паспорта. Предупреждаем! 30 и 31 января будет продаваться оставшийся ром по правильной цене. После его продажи возврат денег производиться не будет».
Тем не менее народ не обманешь рационалистическими объяснениями, и вскоре люди дружно послали злопроклятую баню на одну из последних букв алфавита и перестали мыться вообще, что и продолжалось много лет. Отсюда якобы пошло известное (также зафиксированное той же фольклорной экспедицией) типично псковское приветствие-благопожелание при входе в чужой дом: «Мор вашим вшам!» Тогда же эта деревня попыталась стать зачинателем всесоюзного движения молодежи «Взаимный груминг». Но инициативу молодежи быстро прикрыли бдительные органы КГБ. Груминг остался по-прежнему привилегией лишь партноменклатуры, а позже людей, вхожих в Кремль.
Нужно признать банальную истину, что каждый человек глубоко индивидуален и каждый народ имеет такое своеобразие, что порой поражает им иностранцев. Однажды в Японии ко мне пришла аспирантка-русистка и попросила проверить переведенное ею с японского языка на русский объявление, которое администрация предполагала повесить в подъезде дома со студентами и аспирантами из России. Я расставил запятые и снял копию с этого примечательного для сопоставления менталитетов документа: «ОБЪЯВЛЕНИЕ. В помещениях совместного пользования нашего дома (в лифте, в зале, в коридоре, при входе в дом, на лестнице и ее площадках, а также на крыше) ЗАПРЕЩЕНО: собираться в компании и шуметь, курить, есть, распивать спиртные напитки, плевать, мусорить, мочиться, мешать другим жителям дома отдыхать. В квартирах дома ЗАПРЕЩЕНО: ходить в женских туфлях (особенно на каблуках) и ботинках (можно ходить в мягких домашних тапочках), кричать, хлопать в ладоши, стучать в стену и поднимать шум, прыгать и топать ногами, танцевать, петь под инструменты и в сопровождении караоке, открывать окна при вечеринках, мешать жителям дома громкими звуками магнитофона, телевизора, радио и т. д., ночью ходить по балконам и крыше, с балконов переговариваться со стоящими внизу, бросать вниз предметы, мусор и окурки, а также плевать. НАРУШАЮЩИЕ ДАННЫЕ ПРАВИЛА БУДУТ ПРИНУДИТЕЛЬНО ВЫСЛАНЫ В ОТЧИЗНУ». Как же там можно жить нашему человеку?
Обещание снести проклятую баню и построить новую стало в годы перестройки одним из лозунгов демократов на выборах в Бубровке, но, как бывало и везде в эпоху разрухи, старую баню сломали, а материалы на новую разворовали, естественно, местные олигархи. Теперь селяне отправляются в городскую баню Порхова, так что, проезжая через Бубровку, можно видеть угрюмо стоящие на остановках толпы с тазами и вениками в руках. Издали они напоминают русское воинство перед началом Куликовской битвы ранним утром 8 сентября 1380 года с известной картины народного художника СССР Клыкова (или не Клыкова). А котел бани, в подтверждение правдивости этой истории, можно лицезреть и до сих пор у оврага в бурьяне, при выезде из Бубровки.