Чтение онлайн

Демосфен, прислушавшись к окружающему и ничего не услышав, ободрённый этой мыслью, уже было хотел вновь прилечь или сходить попить воды, ну а ещё лучше заорать на тех, за кем закреплена эта обязанность поднести ему воды с похмелья, как шум в подворье, сначала лёгким дуновением встревоженной мысли приподнял волосы на его голове, ну а потом по мере возрастания, из-за своего приближения сюда к нему, заставил учащенно забиться сердце архонта, который решил для себя, что он слишком рано обрадовался. Что, в общем-то, было очень верно.

И действительно, ничего не обошлось, как желал того архонт, а просто секретарь, несущий на себе и в себе все эти административные обязанности всё обо всем знать и давать об этом знать, имевшим право на это первоочередное знание, сам можно сказать, вчера не обошёл стороной это празднество. Где одна красотка, воздействовав на секретаря своим очаровательным, завлекающим в дебри безнравственного без сознания взглядом и видом, в общем, таким целеустремленным способом, возымев над ним своё право, увлекла за собой в одно место, о котором сам секретарь, в виду беззаботного своего поведения там, старался не то что распространяться, а в некотором роде, забыть даже то, что в частичках его памяти всплыло вместе с перьями. Которые он теперь был вынужден вытаскивать из своих взлохмаченных волос и что всё вместе, только к самому утру, и позволило ему привести себя в надлежащий деловой вид, с коим он несколько запоздало, и приступил к исполнению своих обязанностей.

– Демосфен, это я. – Несколько упадническим голосом, заявил с порога, появившийся секретарь коллегии, чьё появление, по мере приближения его шагов, казалось уже неотвратимым, но всё же Демосфен до самого последнего шага верил в чудо, которое, как и следовало ожидать, не случилось. А тут ещё, это странное объявления себя секретарем, что, мол, это я, как будто архонт этого сам не видел, да плюс ко всему, такой мёртвый голос секретаря, что даже заставил сердце архонта сжаться. Отчего Демосфену даже стало до тошных позывов тошно, глядя на эту ненавистную рожу секретаря, который между тем, в своей типичной внешности, ничем особо противным не выделялся.

При этом почему-то, каждому из архонтов коллегии, он был нестерпимо противен, особенно, если стоило ему улыбнуться при встрече у порога в зал заседаний. Наверное, просто с его физиономией у всех у них ассоциировалась эта их тяжкая служба, протирать своими хитонами ступеньки зала заседаний. Ведь только стоило, по их, опять же единогласному мнению, заменить эту противную рожу секретаря на более привлекательную, то не пройдет и недели, как и эта рожа уже настолько осточертела всем, что хоть и не ходи туда.

Так что архонты, учтя эту логичность установок жизни, где им ничего нельзя поделать со своим неприятием обязанностей, которые несёт служба, а приятием прав, которые даёт отдых, и поэтому они больше перестали мудрить со сменами секретарей и, остановившись на последнем Фабулусе, так и постановили, что его более-менее противная рожа, так и быть, пусть занимается делопроизводством. Но тут вдруг, неожиданно для самого Демосфена, к нему пришло понимание того, что скорей всего, вкладывал в свою приветственную речь этот, однозначно беспринципный секретарь, возомнивший о себе не невесть что, а то, что он, вот сволочь такая, и есть сам Демосфен.

– На ко, выкуси. Демосфен, это я. – Метал молнии, правда, пока что про себя, всё же ещё сомневающийся в точной своей идентификации, всё ещё трясущийся с утра Демосфен. Который находясь в состоянии присутствия в себе паранойи, всё же сумел узреть в словах секретаря определенный подвох, с помощью которого, этот хитрый секретарь попытался оговорив его, оспорить это, от рождения принадлежащее ему… Нет, точно ему архонту и Демосфену принадлежащее имя.

Вот если бы вчера, этот секретарь, назвав себя Демосфеном, решился бы на такой дерзновенный шаг, то всего вероятней, у него был бы определенный шанс отстоять свою позицию перед валяющимся в грязи, вместе с такими же веселыми свиньями Демосфеном. Который к своему удивлению, в эти откровенные для него минуты, хоть и утратил возможность воспринимать человеческую речь, но зато начал понимать язык всяких животных и в особенности свиней, с кем он в тот момент и перехрюкивался.

Но увы, если всякая сволочь замышляет, то время, всё по своим местам и полочкам расставляет, не давая использовать своё время и место, оставляя свою судьбоносность на плечи всякого носителя своих плеч и головы на них. Так что секретарю, который может быть, даже ничего такого не замышлял, как вчера, так и сегодня, тем не менее, всё равно ничего не светит.

«Ничего не светит, а вот лоханью, ему бы не мешало зарядить». – Подумал Демосфен, начавший уже было сомневаться в своей именной принадлежности, а сомнения всё же, хоть и на мгновение, но появились в голове Демосфена ли? Ведь одежда на нём была не его, всё его тело, включая голову, проявляет, со своими революционными позывами, неуправляемость и т.д и т. п. В общем, надо будет как-нибудь на досуге, поразмыслить над этим волнительным вопросом.

Да и, наверное, супруга, случись ей делать выбор между ним, старым Демосфеном и молодым секретарем лже-Демосфеном, скорей всего бы, выбрала себе молодого.

«Убью, сволочь!». – Демосфен, аж, вскипел от этого предательства его (а его ли?) Клариссы. И с яростью, одновременно посмотрел на застывшего на месте секретаря и на эту лохань с желчью, которую было бы не плохо обрушить на голову этого Фабулуса.

«Нет, лучше схватить того за горло и воткнуть его головой в лохань, чтобы он так, в глубине помоев, насладился вкусом моей желчи». – Демосфен, углубившись в лохань, также углубился в свои мысли.

– А ты, Клариссу, разве не встретил? – Демосфен, немного придя в себя от этих мучительных действий, с видами утопления секретаря в лохани, своим вопросом пытается найти зацепки в этой любовной связи между секретарем и Клариссой, в которой он теперь совершенно не сомневался.

– Нет. –Удивившись этому вопросу Демосфена, секретарь, имеющий что другое сказать, начал с этого отрицания.

«Лжёт!». – Заорав про себя, затрясся от осознания своей такой проницательности Демосфен, заметив изменение лицевых гримас на лице секретаря. Ну а эти гримасы, теперь по его умозрению, выдавали в нём не недоумение, а как раз желание скрыть от него всю правду о своих шашнях с этой паскудой Клариссой.

– Ну, тогда, зачем пришёл? – следует вопрос Демосфена, который сам обалдевает от своего умения стратегически мыслить и задавать интригующие вопросы (а чего ему сюда приходить, если только не для Клариссы). Отчего он, воодушевленный сам собой, тут же решает в скором времени выдвинуть свою кандидатуру на должность стратега. На что секретарь, ещё больше удивившись такому направлению разговора, всё-таки списывает это на остаточность вчерашнего злоупотребления, и дабы больше не тратить за зря время, начинает оглушать своими новостями, этого будущего в своих мыслях стратега.

– Демосфен. – С этого именного вступления, начал свою речь секретарь, чем заставил самого Демосфена, ожидающего новых клеветнических заявлений, навострить уши и сжать кулаки. Но секретарь больше не стал утверждать того, что он Демосфен и сам того не ведая, сохранил в целости свою голову.

– Случилось страшное. – Начал секретарь, но Демосфен, почувствовав в себе, в так сказать неоспариваемым своем «я» уверенность, решил перебить секретаря, вставив слышанную им где-то рифмическое дополнение к этим словам: «Матери кровь пролил». Улыбаясь одними глазами, Демосфен не сводил своего взгляда с секретаря, который между тем, проявил дерзость и, не оценив эту его шутку, не скрыл своей недовольной гримасы, ставшей невольным ответом на то, что его перебивают. После чего, видимо специально, подобрал самую душещипательную новость, и обрушил её на голову Демосфена.