Чтение онлайн

— Проходите, товарищи! — сказала она, внимательно меня осматривая. — Даниил Евлампиевич ждет вас.

Солидная, обитая кожей, дверь с коротким предбанником, пропустила нас в огромный кабинет гендиректора. Рабочий стол товарища Окошкина терялся где-то вдалеке. Шаги глушило ковровое покрытие. В стеклах книжных шкафов вздрагивало отражение электрических огней самого комбината, свет которых проникал сквозь большие окна. Лампы на потолке не горели. Бумаги на столешнице озарялись только настольной. Похоже, гендиректор любит уют. Что ж, значит, человек он, если не мягкий, то вполне договороспособный.

— Проходите, товарищи! — произнес он из своего «прекрасного далека». — Чем обязан?

Однако со своего кресла не поднялся и руки не протянул. Цену себе знает. Учтем.

— Я, Данилов, тренер вашего сына, — сказал я.

— Это я помню, — кивнул товарищ Окошкин. — Что-то случилось?

— Нет, но я у меня к вам предложение.

— Какое?

— Мы решили устроить в школе номер двадцать два спортивные соревнования, в рамках подготовки к общегородской спартакиаде студентов и школьников, и сформировали две команды. Обе нуждаются в спортивной форме. Форму это берутся изготовить комсомольцы швейной фабрики, но, сами понимаете, нужны средства.

— Понимаю, к чему вы клоните, — тем же ровным тоном произнес гендиректор. — Вы хотите, чтобы наше предприятие оказало вашей школе шефскую помощь?

— Совершенно верно, товарищ Окошкин.

— Ясно, но почему только вашей школе? Насколько я знаю, дети сотрудников нашего комбината учатся во всех школах города. Кроме того, на балансе у нас находится десять детских садов и яслей.

— Это означает отказ? — жестко сказал я.

— Вовсе нет! — сказал тот. — Я лишь уточняю диспозицию. Спорт — дело хорошее. У нас есть свой спортивно-оздоровительный комплекс, но согласен, в нем занимаются в основном взрослые. Странно только, что вы один обратились ко мне за помощью.

— Ничего странного, наша школа весьма серьезно относится к будущей спартакиаде.

— Я вас понял… Ну что ж, пусть ваше руководство свяжется с нашим парткомом и комитетом комсомола, думаю, наша молодежь и коммунисты будут не прочь поработать несколько дополнительных смен, чтобы заработать средства для оказания шефской помощи.

— Спасибо! Я передам.

— Как там мой Евлампий? Хорошо занимается у вас в секции?..

— Старается, — почти не соврал я.

— Замечательно!.. — обрадовался Даниил Евлампиевич. — И еще вопрос?.. Кто этот молчаливый молодой человек?..

— Мой ученик. Подающий надежды самбист. Один из тех, которому нужна современная спортивная форма.

— Понимаю. Вы его взяли, чтобы он мог уложить меня на обе лопатки, — попытался пошутить гендиректор.

— А он может, — ответил я без тени улыбки. — Хотите попробовать?

— Нет, спасибо! Верю на слово.

— Тогда до свидания!

— Всего доброго!

Так и не приблизившись к нему ближе пяти метров и не присев, мы с Витькой покинули кабинет товарища Окошкина. Кивнув его красавице-секретарше, я вывел ученика за пределы приемной и выдохнул с облегчением.

— По-моему, это вы его… на обе лопатки, — хмыкнул Доронин.

На выходе вахтер вернул мне удостоверение, и мы вышли наружу. На нас сразу же набросился морозный ветер. Так что укрыться в еще не выстуженном салоне «ГАЗ-24» было для нас не просто удовольствием, а спасением. Хорошо, что визит был короток и движок не успел остыть, так что завелась машинка мгновенно.

Прорезая фарами тьму, «Волга» выкатила за ворота комбината и помчалась к городу. Мне очень хотелось верить, что Окошкин человек слова, должность такая, а значит, проблема с обмундированием будет решена.

Когда мы пересекли Круговую дорогу и втянулись в городские кварталы, я заметил, что пассажир мой опять поскучнел. Может, по дому тоскует? Утром сгоряча собрал монатки — вон в багажнике, кроме портфеля, валяется битком набитая сумка — а сейчас потянуло к привычному уюту и материнским щам? Что ж! Понять его можно. Дом есть дом. Даже если в нем бывает порой не слишком весело, но все равно лучше, чем на чужих харчах. Я ведь толком и не спросил, хочет он у меня жить или нет.

— Может тебя домой отвезти? — спросил я.

Прежде чем мне ответить, Витька угрюмо сопел минут пять. Ну да, понятно, не хотел сразу признавать поражения. Мужик все-таки. Наконец, выдавил:

— Ну отвезите…

— Ты знаешь, правильное решение, — с некоторым облегчением произнес я. — Если считаешь, что дома что-то не так, не бежать нужно, а бороться…

— Да мамка плакать будет, — постарался оправдать свое отступление Доронин. — А у нее сердце слабое…

Он прав. Этого фактора в своих наполеоновских планах борьбы с мещанскими настроениями в семье Дорониных, я не учел. Против таких аргументов возразить нечего. Однако и бросить все на самотек тоже нельзя. Сердце сердцем, а калечить пацана никому не позволено. Конечно, лет через десять, как раз такие вот выходцы из предприимчивых советских семей и кинутся в круговорот новой жизни, поверив сладким гайдаровским сказкам о новой чудесной капиталистической действительности.

Вот только где, если не большинство, то многие из них окажутся? На Мальдивах? Как бы не так! На кладбище! Не хочу я своим парням такой судьбы. По какую сторону баррикад они бы ни оказались. Бандиты тоже не только убивали, они и умирали пачками. В лучшем случае, выживали, а потом тряслись до старости от страха разоблачения. По некоторым преступлениям срок давности очень длинный. И каково было многим из бывших бандитов, когда-то ушедшим от правосудия, все-таки очутиться на скамье подсудимых спустя пару десятков лет.

Подбросив Доронина до поворота на его улицу, я поехал к себе. Некая смутная идея посетила меня, и надо было ее не упустить, сформулировать, а потом тщательно продумать, прежде чем приступить к реализации. Я даже притормозил у обочины, чтобы не отвлекаться на управление автомобилем. Нет у меня времени на то, чтобы работать с каждой мальчишечьей судьбой отдельно. Сейчас они в восьмом классе. Некоторые могут уйти из школы по окончанию оного. Особенно те, у кого неважно с учебой.

А те, кто останется доучиваться в девятом и десятом, через два года тоже выпорхнут из гнездышка. Как бы то ни было, я их растеряю и уже не смогу оказывать влияния на их судьбы. Кто-то куда-то поступит, кто-то женится. Почти все пойдут в армию. И я останусь для них просто школьным тренером, бывшим классным руководителем. В лучшем случае — добрым воспоминанием. Я не смогу их удержать возле себя, да и не хочу. Жизнь дает свои неповторимые уроки и их не заменить ничем. И нельзя.

Что-то смутно брезжило в голове. Какая-то идея, способная увязать все эти противоречия. Если удержать нельзя, а оказывать влияние необходимо, нужно сделать так, чтобы парней объединяла не только со мною, но и друг с другом некая цель. Пусть даже в чем-то иллюзорная, но при этом такая, чтобы сама принадлежность к ней и своему узкому кругу, наполняла жизнь смыслом, дарила надежду даже в самых тяжелых ситуациях и заставляла возвращаться к старому наставнику, учителю, другу.

И тут я поневоле вспомнил о Стропилине и неуклюже организованной им секте. Нет, в очередного лжегуру я превращаться не собирался. Во-первых, я против оболванивания людей, тем более пацанов, разными псевдорелигиозными учениями. Во-вторых, даже при всем желании, я не смогу сохранить серьезную мину при плохой игре, чтобы убеждать в чем-то других, я сам должен в это верить. В-третьих, моя идея должна быть одновременно и масштабной и вполне материальной. В-четвертых, проистекать из моих реальных физических, а главное — умственных способностей.