Чтение онлайн

Учеба лишила его всех остатков детской набожности. «Не верю я ни в какого Бога», – писал он другу Артуру Гривсу, когда обоим не было и двадцати. Уже тогда Льюис просто и четко определил свою позицию.

Десятилетие спустя, занимая пост преподавателя в Оксфорде, Льюис пережил радикальное изменение – он перешел от атеизма к вере, основанной на Ветхом и Новом Заветах. Ряд бесед с другими преподавателями, чей ум он глубоко уважал, и многолетнее чтение трудов иных авторов привели Льюиса к твердой вере – и не только к вере в Творца вселенной, но и в то, что этот Творец вмешался в человеческую историю.

А в предисловии к своей самой известной книге Льюис описывает свое мировоззрение в девяти словах: «Есть один Бог… а Иисус Христос – Его единородный Сын». Позднее в той же книге Льюис говорит об этом подробнее. Он пишет, что все человечество делится на две категории, «на большинство, верующее в того или иного Бога или богов, и на неверующее меньшинство». Далее он делит верующих на тех, кто, подобно индуистам, верит, что «Бог вне добра и зла», и на прочих – иудеев, мусульман и христиан, которые верят, что «Бог несомненно “благ” или “праведен”, а еще пристрастен, любит любовь и ненавидит ненависть». Согласно библейскому мировоззрению, «Бог создал мир… пространство и время, жару и холод, и все цвета, и всякий вкус, и всех животных, и все растения», но в то же время «в мире, который создал Бог, произошло немало плохих вещей, и Бог настойчиво, крайне настойчиво хочет, чтобы мы все исправили».

Но Бог – не единственное сверхъестественное существо. Есть и «Темная Сила во вселенной… Сила, стоящая за смертью, болезнями и грехом… тот, кто был сотворен Богом и был добрым, когда был сотворен, и сбился с пути». Льюис утверждал, что эта Темная Сила есть «князь мира сего» и что теперь мы живем на «территории, оккупированной врагом».

Почему же благой и всемогущий Творец создал такой мир, который мог испортиться и испортился? «Бог создал существ со свободной волей, а только свобода воли, хоть и делает возможной зло, делает возможными любовь и радость в их подлинном смысле». Но злоупотребление этой свободой сделало род человеческий ужасом для Бога и для себя. Итог – человеческая история, в которой есть рабство, войны, проституция и нищета, «долгая ужасная история того, как человек пытается найти хоть какой-то источник счастья помимо Бога».

Льюис говорит, что Бог снова и снова вмешивается в нашу жизнь. «Во-первых, Он дал нам совесть, чувство правильного и неправильного, и на протяжении всей истории были люди, пытавшиеся следовать ей. Ни у кого это не получилось». Во-вторых, Бог дал роду человеческому истории, «рассеянные по разным языческим религиям, о боге, который умирает и снова возвращается к жизни и который через свою смерть неким образом дает людям новую жизнь». В-третьих, Бог выбрал один народ – евреев, чтобы они знали, каков этот Бог, «что Он только один и заботится о верном поведении». Этот период обучения народа отражен в еврейских священных книгах.

А затем происходит нечто головокружительное. «Среди евреев вдруг появляется человек, проповедующий так, словно он – Бог». Льюис пишет: появись этот человек среди индуистов или других пантеистов, где люди часто говорят, что они едины с Богом или они есть часть Бога, его притязания были бы понятны. Но он был евреем, а для евреев Бог – «Существо вне мира, сотворившее этот мир». В таком контексте слова того, кто претендовал на место Бога, «шокировали сильней любых иных».

Фрейда бы это не впечатлило. Он выдвигал два главных аргумента против существования Разума вне вселенной: во-первых, психологический аргумент об удовлетворении желаний, а во-вторых – аргумент, связанный со страданиями. Оба популярны и сегодня. Психологический аргумент использовали и до Фрейда, но он внес нечто новое. Вряд ли можно назвать оригинальным и довод о страданиях; много веков он был самым серьезным препятствием на пути к вере и для верующих, и для неверующих. И Фрейд его использовал не раз.

Психологический аргумент Фрейда против духовного мировоззрения основывается на представлении, согласно которому все религиозные идеи укоренены в глубинных человеческих желаниях, а потому это – иллюзии, ложные верования. В знаменитой книге «Будущее одной иллюзии» Фрейд пишет: «Нам надо сказать себе: было бы очень приятно, если бы существовал Бог, сотворивший этот мир, и благожелательное провидение, и нравственный порядок во вселенной, и загробная жизнь, но поразительнейший факт – все это именно так, как мы обречены желать» [72] . И потому вера в Бога, заключает Фрейд, – просто проекция сильных желаний и внутренних потребностей. «Религиозные идеи, представленные нам как учения, – пишет он, – это фантазии, это исполнение самых древних, самых сильных и самых неотложных желаний человечества. Секрет их силы – в силе таких желаний» [73] .

Фрейд признает, что многие до него думали и писали об этом, особенно немецкий философ Людвиг Фейербах. «Я не сказал ничего такого, чего бы еще полнее и убедительнее не сказали прежде другие, бывшие лучше меня», – скромно пишет Фрейд и добавляет: «Их имена хорошо известны, и не стану цитировать их, чтобы не возникло впечатления, будто я хочу поставить себя в один ряд с ними» [74] .

Многие исследователи согласны с тем, что за этим аргументом Фрейда стоят идеи нескольких мыслителей Просвещения, в основном Вольтера и Дидро, а также Дарвина наряду с Фейербахом [75] . В письме к Фрейду швейцарский пастор Оскар Пфистер утверждал, что материализм – просто еще одна религия, и «ваша суррогатная религия – по сути, то же Просвещение XVIII века в горделивом современном обличье» [76] .

В «Будущем одной иллюзии» Фрейд уже не так скромно, зато более точно говорит: «Все, что я сделал – и это единственное новшество в моем рассмотрении вопроса, – состоит в том, что я добавил замечательное психологическое основание к критике, которую вели мои великие предшественники» [77] . Многие мыслители до Фрейда писали о том, что Бог есть проекция человеческих нужд и желаний. Фрейд же со всей возможной ясностью эти желания обозначил.

Фрейд утверждает, что те глубинные желания, чья проекция порождает идею Бога, коренятся в раннем детстве. Это, во-первых, чувство беспомощности, которое мы несем во взрослую жизнь. Он пишет: «С биологической точки зрения религиозность следует связать с долгим периодом беспомощности в жизни ребенка, испытывающего потребность в поддержке» [78] . Всем нам, утверждает он, присуще смутно осознанное и очень сильное желание обрести защиту родителей, особенно отца. Став взрослыми, мы по-прежнему чувствуем себя беспомощными при столкновении с жизненными трудностями, и в нашем воображении появляется фигура, подобная той, что защищала нас в детстве. «Психоанализ, – писал Фрейд в 1910 году в статье о Леонардо да Винчи, – показал нам, что Бог как личность с психологической точки зрения есть не что иное, как возведенный на небо отец… и об этом каждый день свидетельствуют истории молодых людей, которые теряют веру, как только выходят из-под власти отца» [79] .

Три года спустя в книге «Тотем и табу» Фрейд написал: «Психоанализ отдельных людей… показывает нам со всей конкретностью, что бог каждого из них формируется по образу отца, что личные отношения с Богом зависят от отношений с земным отцом и колеблются и меняются при изменении этих отношений и что в конечном итоге Бог – не что иное, как возведенный на небо отец» [80] . Двадцать лет спустя в книге «Недовольство культурой» он напишет: «Происхождение религиозных потребностей из младенческой беспомощности и связанной с ней потребностью в отце – это для меня бесспорный факт… Обычный человек неспособен вообразить себе Провидение иначе, кроме как в облике невероятно возвеличенного отца». Фрейд отмечал, что «такого бога-творца откровенно называют “отцом”», и утверждал, что «согласно заключению психоанализа, это действительно отец во всем ореоле его величия, каким он представлялся маленькому ребенку» [81] .

Фрейд повторял, что отношения с Богом целиком и полностью зависят от отношений с отцом, и давал этому следующее объяснение: «Ибо отец, которому ребенок обязан жизнью (конечно, вернее было бы сказать – союз отца и матери), также присматривал за ним, когда тот был раним и слаб, и защищал его от всех опасностей, ожидающих во внешнем мире; под защитой отца он чувствовал безопасность» [82] .

Когда ребенок вырастает, говорил Фрейд, «он, несомненно, понимает, что обладает великой силой, но он еще лучше понимает, насколько опасна жизнь, и делает справедливый вывод о том, что он, по сути, столь же беспомощен и беззащитен, как в детстве, и перед лицом этого мира он по-прежнему малыш». Став взрослым, которого мучает чувство беспомощности, он «не может обойтись без защиты, которую имел, будучи ребенком». Он носит в себе «образ отца, бесконечно ценимого в детстве, и делает из этого образа божество, творит из него нечто реальное и сопутствующее времени». «Действенная сила этого образа, – заключает Фрейд, – и настойчивая потребность в защищенности вместе поддерживают веру в Бога» [83] .