Чтение онлайн

На мой взгляд, все те результаты, которые достигались в ходе политических кампаний в России, так или иначе были следствием исторических процессов, происходивших в стране, и взаимодействия этих процессов с глубинными пластами народной психологии. Что здесь имеется в виду? Люди в нашей стране остались те же, что и до 1991 года, потому что никакие реформы, тем более такие скоротечные и неэффективные, а потому столь неоднозначно воспринимаемые народом, не могли изменить того, что нарабатывалось тысячелетиями. Поэтому я говорю не о пресловутом homo soveticus и даже не о православном "народе-богоносце" — все это не более чем оболочки, под которыми скрывается вполне определенная суть, которую можно назвать языческой. Именно языческая религиозность определяет мотивацию русского человека как участника политического процесса. На мой взгляд, это объясняется тем, что зачатки Православия во многом были подавлены монгольским нашествием, затем Православие было фактически изгнано из общественной жизни при Петре Первом, были ликвидированы какие-то предпосылки для христианизации, поэтому русский человек находится в поле языческого действия, где работают соответствующие символы: тотемы, табу, шаманизм. И политический процесс у нас идет именно на таком уровне. Политик в России — это всегда языческий бог или шаман, а потому традиционные утверждения политтехнологов о том, что человек, претендующий на власть, должен быть понятен и близок к народу, можно считать или лукавством, или банальной глупостью. Наше общество в этом отношении гораздо ближе к Востоку, чем к Западу. Понятность и близость к народу лишает политика его сакрального, символического статуса — главного условия власти. Если мы посмотрим на наш политический процесс, то увидим, что чем ближе и понятнее к народу был политик, тем менее популярен он становился. Ельцин в период своего восхождения, в начале 90-х годов, Лебедь, как промежуточная фигура между Ельциным и Путиным, да и сам Путин, вовсе не были "близки и понятны" — напротив. Пик популярности того же Ельцина пришелся на август 91-го и на октябрь 93-го, то есть на экстремальные обстоятельства, в которых проявилась не столько грубая сила, якобы столь любимая и уважаемая "рабской психологией" русского народа, сколько некие сверхъестественные возможности. Даже для меня в расстреле "Белого дома" было нечто сверхъестественное: всей стране показали эти три танка: не тысячу, не сто, — всего три, которые и склонили чашу весов в сторону Ельцина. Трех танков хватило, чтобы захватить власть над огромной Россией

Второй феномен русского сознания, который можно в данной связи упомянуть, определяется ницшеанским термином "театрократия". Это власть театра над людьми. Находясь в театре, мы, как правило, не отличаем актера от образа, который он собой: своим телом, своим голосом, — воплощает на сцене. Такое же неразличение человека и образа имеет место в сознании нашего избирателя при восприятии того или иного политика. Поэтому здесь совершенно не важна рациональная сторона дела — политик важен именно как образ.

"ЗАВТРА". А как соотносится пространство и время этой политической игры с пространством и временем реальной жизни? Они отделены друг от друга, или есть некая точка, некий момент, некая мера их совпадения и слияния?

С.Б. Они соединяются именно в театре выборов. Собственно, успех выборов для той или иной партии напрямую связан с наличием в политической силе этого театрального элемента. Причем этот феномен театрократии распространяется на все слои общества, и было бы наивным предполагать, что "продвинутый" электорат, который голосует за СПС, менее подвержен действию этого феномена, чем "совковый" электорат КПРФ, поскольку это театры разных режиссеров, разных актеров, разных типов зрителей, но феноменология здесь абсолютно одинакова. В этом смысле Гайдар с его непонятной никому экономической риторикой — такой же приемлемый для определенного слоя электората образ, классический типаж, как и Зюганов, и Жириновский. Поэтому Гайдар как политик успешен только тогда, когда он является Гайдаром в своей первозданной сущности — пусть сегодня не на большой, а на малой сцене, скажем так.

"ЗАВТРА". Значит, по-вашему, Россия — это языческая страна, лишь слегка облагороженная христианством, в которой политика является разновидностью то ли театра, то ли шаманства?

С.Б. Да, и огромную роль здесь играет еще одна сторона языческого сознания: потребность в чуде. Русский народ не верит в эволюционность процессов, в эволюцию вообще, то есть в постепенное изменение чего бы то ни было — только в революционную ломку, в чудо, способное мгновенно и кардинально изменить мир. Такими чудотворными тотемами общественного сознания в конце 80-х—начале 90-х годов были "демократия" и "рынок", которые являлись абсолютно мифологическими понятиями, не имеющими ничего общего с действительностью. Таким же чудом представлялся в 93-м году Ельцин как "гарант реформ", таким чудом представлялась вторая чеченская война, когда после многолетних и бесплодных попыток что-либо изменить вдруг произошел кардинальный прорыв: "мочить в сортире" и все прочее.

Другой важнейший принцип языческого восприятия, тесно связанный с первым, — это смена парадигм и отказ от "плохих богов". Здесь имеются в виду не личности, а символический, знаковый тип этих личностей. Возможно, он действует и в мировом масштабе, но в России проявляется особенно ярко. Мы все время ожидаем, что наши проблемы решатся в одночасье, и когда этого не происходит, то разочарование чрезвычайно велико. Поэтому политический лидер должен постоянно подпитывать свою паству чудесами, чтобы не дать этому разочарованию укрепиться.

"ЗАВТРА". Или хотя бы объяснить, почему чудо не состоялось, а в идеале — создать условия для последующего чуда?

С.Б. Да. Но вернемся к нашему политическому театру тотемов. В этом отношении Ельцин, скажем, был носителем сказочного образа медведя, и на смену ему должна была прийти какая-то альтернативная парадигма: либо солдат, умеющий сварить кашу из топора, либо умный европейский мальчик-с-пальчик, способный всегда найти выход из темного леса. Образ солдата воплощался сначала Лебедем, Рохлиным, которого, кстати, именно поэтому так боялся ельцинский Кремль, а потом, в определенном смысле — Путиным, а мальчиком-с-пальчик одно время мог оказаться Кириенко. Выбор между ними, по большому счету, был сделан дефолтом 1998 года, но уже кампания 2003-2004 годов может актуализировать соперничество именно этих двух парадигм. Это подтверждается, кстати, успехом Хлопонина и Глазьева на последних выборах губернатора того же Красноярского края. А оба они — типичные представители парадигмы "мальчик-с-пальчик".

"ЗАВТРА". Указанная вами пара тотемов является единственно возможной в нынешних условиях? Или существуют какие-то иные сказочные типажи, способные выйти на политическую арену?

С.Б. Разумеется. Не буду раскрывать все карты — посмотрите собрание русских сказок Афанасьева и можете сделать свой собственный выбор. Для примера назову тип мудреца, гуру, носителя некоей автохтонной мудрости, который не участвовал в социально-политическом водовороте последних лет. Этот тип некогда пытался реализовать — увы, неудачно — Александр Солженицын. Но в близком будущем — причем уже в 2004 году — этот тип тоже может быть задействован на выборах. Очевидно лишь то, что ни один носитель парадигмы "солдата" на смену Путину прийти не может: ни Трошев, ни Шаманов не будут преемниками нынешнего президента. Это место уже занято, а менять шило на мыло — не в привычках нашего народа. Здесь парадигма исчерпана, и ее можно только заменить другой парадигмой.

"ЗАВТРА". Возможна ли смена этой парадигмы уже на предстоящих выборах, или ее ресурса хватит еще на четыре года?

С.Б. Посмотрим. Как говорят англичане, проверка пудинга заключается в том, что его съедают. С моей точки зрения, Путин является почти полной копией Горбачева: не мифологически, не как тотем, не как роль, а психологически — как человек, как личность. Если вы помните, закат Горбачева оказался очень стремительным, это было почти свободное падение. Все было кончено меньше, чем за год.

"ЗАВТРА". Конечно, президентская и парламентская кампания в современной России тесно связаны между собой. Но если переходить на уровень партийной борьбы, на уровень думских выборов, какие здесь просматриваются перспективы?

С.Б. В отечественной политике, я говорю о реальной политике, весьма силен прежде всего личностный компонент. Партии олицетворены их лидерами, новые партии создаются под новых лидеров, без адекватного лидера ни одна партия не получит отклика и поддержки в нашем обществе. Успех "Единства" во многом был обеспечен как раз личностью Путина — человека, который вовсе не хотел быть преемником Ельцина на посту президента России, неоднократно отказывался от соответствующих предложений, и парадоксальным образом стал руководителем огромной страны против собственной воли. В этом смысле он, конечно, никакой не преемник Ельцина, хотя Ельцин очень хотел сделать его своим преемником. Борис Николаевич власть хватал руками и ногами — он, можно сказать, въехал в Кремль на танке. А Путин, насколько я это знаю, — не более чем ширма реального управления. Логика нынешней власти сводится к тому, что есть экономический клан под эгидой Абрамовича, который решает задачу легализации капиталов, составляющих не один десяток миллиардов долларов.

"ЗАВТРА". Ну, это не такие уж большие деньги, в масштабе мировой-то революции.

С.Б. Согласен, что они не слишком велики на фоне транснациональных корпораций, где частное лицо не играет какой-то определяющей роли, но это все-таки — сумма, которая позволяет человеку если не почувствовать себя хозяином мира, то перейти в несколько иное измерение бытия. Кстати, у нас все еще распространено представление о необходимости вывоза капитала в какие-то "более стабильные" страны, что свидетельствует о глубокой провинциальности мышления и мировосприятия олигархического слоя, отражающего провинциальность общественного сознания в целом. Провинициальный синдром — это важнейший электоральный фактор на территории России. Поэтому глубоко ошибочен тезис политтехнологов, будто наши избиратели всегда предпочтут "своего" кандидата "чужому". На деле все обстоит совершенно противополож- ным образом: люди с большей охотой проголосуют за "чужих", если "чужие" покажутся им лучше. Известная из летописей история с призванием варягов — всего лишь самая доступная иллюстрация данного обстоятельства. "Чужой" ведь изначально непонятен, эзотеричен, а потому уже по факту своей "чужести" более подходит на роль властителя. История избрания генерала Лебедя губернатором Красноярского края концептуально важна еще и как наглядная демонстрация действия этого принципа. Фактически победе Лебедя во многом поспособствовал его предшественник в губернаторском кресле Валерий Михайлович Зубов. Он разыгрывал в борьбе с Лебедем две карты, которые обернулись против него самого: что Лебедь — "чужой", и что за Лебедем стоит Березовский. В тех условиях все это было агитацией не "против" генерала, а за него. Зубовым, "своим" и понятным, там, что называется, уже наелись, а на смену шел политик федерального уровня, способный "навести порядок" и придать статусу края новое наполнение. То же самое можно сказать и по второму аргументу: Березовский осознанно или неосознанно выступает носителем мифологической роли Бабы-Яги, по-своему опасной, но, скорее, не врага, а волшебного, сверхъестественного помощника, способного дать главному герою ту информацию или те предметы, которые необходимы для достижения сакральной цели. Так что Зубов очень помог Лебедю, но я даже не вижу здесь особой заслуги политтехнологов. Скорее, это следствие того, что ветер истории дул в эту сторону, и парадигма солдата шла на смену парадигме медведя.

Что же касается партийно-парламентских баталий, то среди нынешних политических организаций наиболее устойчивой и массовой, вне сомнения, является КПРФ, которой сегодня, с точки зрения мифологии, очень вредит излишняя серьезность, связанная с цэковским прошлым многих ее лидеров. Они слишком хорошо помнят Старую площадь и советскую сверхдержаву, хотя скрытым архетипом компартии является любимый сказочный персонаж русского народа — Иванушка-дурачок, который невредимым проходит сквозь огонь, воду, медные трубы и вообще все, что можно представить страшного на свете.