Чтение онлайн

Евгения Тимофеевна замолчала.

Стало светать. Началась перекличка. Женщины этой каморы вышли в коридор, но их оттуда гнал прочь назад городовой. Теперь оказалось, что и в этой каморе было окно, только оно было маленькое и находилось немного пониже потолка и выходило к какой-то лестнице. Рядом с этой каморой была большая хамора, человек на двадцать пять, но в ней было не больше двадцати женщин. В этой каморе было квадратное окно со стеклами и решетками; но куда выходило оно из каморы, определить трудно, так как оно от нар было аршина на два с половиною вышины. Напротив этой каморы была секретная камора, с железною решетчатою дверью, запертою на замок. В ней была одна женщина, которая теперь стояла у двери и смотрела как-то дико, точно потеряла рассудок.

–  За што тебя, голубушка, посадили?
– спрашивали эту женщину другие арестантки.

Женщина молчала.

–  Не бойся, не выдадим.

Женщина горько улыбнулась.

–  Пошли, пошли!! Ты што стоишь? В карцер хошь?
– говорил городовой, обращаясь то к арестантам, то к одиночной женщине.

–  Што это за карцер, Евгенья Тимофеевна?

–  А это около отхожего места есть такой чулан без окна. В него помещается только один человек. Я, не знаю, что-то сказала в первый день дежурному, он меня и запер. В нем едва сидеть можно. Я в нем просидела часа с три, и мне это время показалось целою вечностью: темно, сыро, скребутся мыши, вонь… Хуже, чем в подземелье.

Сделалось еще светлее; в той каморе, в которой находилась Пелагея Прохоровна, было, кроме нее и девочки, восемь женщин. Пять из них обвинялись в нищенстве, остальные - в воровстве. Обвиняемые в воровстве говорили, что они крали потому, что по отходе от места им бы не на что было прожить трое суток. Но таких воровок, у которых была бы страсть к воровству, не было; то же и в другой каморе, в которой были две женщины, подкинувшие своих младенцев: одна, хотевшая задавиться, две - горничная и кухарка, - обвиняемые в намерении отравить графскую собачку, и одна пьяная женщина, поднятая в бесчувственном состоянии на мостовой. В секретной сидела женщина, обвиняемая в сообщничестве по какой-то крупной краже и убийству.

Старостихи, тоже арестантки, сидящие подолгу, по случаю неимения паспортов, пошли получать хлеб и щи. Пелагее Прохоровне не хотелось теперь есть. Над ней смеялись женщины.

–  Что, видно, не хочешь солдатского-то хлеба? Вон барышня-то небось привыкла.

У Евгении Тимофеевны лицо было бледнее прежнего. Казалось, что она в последнее время или была больна, или вынесла много душевных страданий. На ногах ее были с прорванными носками башмаки. На ней самой была ситцевая блуза. У других женщин были или сарафаны, или ситцевые платья, у трех головы повязаны платками, а одна, молодая и высокая, обвиняющаяся в краже, была даже в кринолине.

–  Тебя, баба, за што взяли-то?
– спросила старостиха-старушка Пелагею Прохоровну.

Пелагея Прохоровна начала рассказывать.

–  Ну, просидишь с месяц!

Пелагея Прохоровна чуть не замерла.

–  Што испугалась?.. Ничего, привыкнешь. Вон барышня-то тоже привыкла… Садись, барышня, поди, болят бока-то?
– говорила худощавая старушонка в каком-то рваном пальто на вате, принадлежавшем когда-то какому-то канцеляристу, так как на нем еще сохранилась одна медная заржавлая пуговица, о которой старушонка повествовала, что она эту пуговицу бережет как драгоценность, потому что, как только она оторвется - глядь, ее, старушонку, и заберут в часть.

Всем женщинам было очень скучно. Пожалуй, они и говорили, но все было старо, давно всем надоело.

Сделалось скучно и Пелагее Прохоровне. Хотя она и сидела на нарах, но, по случаю недолгого здесь пребывания, кроме Евгении Тимофеевны, ни одна из женщин не смотрела на нее ласково. Напротив, насчет ее молодости и лица они отпускали остроты и старались чем-нибудь уязвить ее, для того чтобы развлечься хоть на несколько минут. Но Пелагея Прохоровна отмалчивалась, а это молчание в кругу говорящих и издевающихся над ней женщин - та же пытка… Пробовала было она оборвать женщин - не помогло: ее молчание им не нравится, а о чем она станет говорить с ними?

Женщины заговорили, оживились; но это оживление было невеселое. Все говорили дрожащим голосом:

–  Што-то господь пошлет?

–  Выпустят или нет?

–  Дожидай! Чать, в тюрьму сведут…

–  Ну, там, говорят, лучше здешнего.

Пристали к Пелагее Прохоровне.

–  Ты где жила?

Та сказала.

–  Ну, теперь будет следствие, спрашивать будут, у кого украла…

–  Да я не украла…

–  Ну, полно-ко… Ты прописана ли? И паспорт в квартале?

–  Паспорт у меня в платье.

–  Покажи!

–  Да там, в узлу.

–  Ах ты, дура! Да ты погибла теперь.

–  Как?

–  А так. Теперь у тебя паспорт вытащат и изорвут или паспорт бабе какой-нибудь чужой всунут в платье… Где узел-то лежит? в каком углу?

–  Походишь же ты по частям. Придется посидеть с годок… - и т. д.

Пелагею Прохоровну очень напугали арестантки, и она решительно не знала, что делать. Она готова была разломать стену, чтобы выскочить из этого ада.

Не меньше ее мучилась и Евгения Тимофеевна, но Пелагее Прохоровне казалось, что той как будто легче. Она подумала, что эта барышня, должно быть, не из добрых, потому что она и с родными перессорилась из-за чего-то непонятного и говорила ей ночью как-то непонятно. Кто ее знает, закралось у Пелагеи Прохоровны сомнение, из каких она? Может, она здесь уже и не в первый раз.

–  Неужели можно привыкнуть?
– спросила она Евгению Тимофеевну; которая сидела с нею рядом.

–  К этой жизни… Да, немножко я попривыкла. И к худу надо Привыкать. Мне вот немного легче, потому что я жду уже другой день сегодня, как меня поведут в тюрьму; по крайней мере, я на воздух выйду.

–  Откуда же ты знаешь, что тебя в тюрьму поведут?
– спросила Пелагея Прохоровна Евгению Тимофеевну.

–  В первый день меня водили к следователю; допросы отбирали. Там следователь сказал на мою жалобу, что здесь нехорошо, что недолго придется просидеть в части и что, как кончится следствие, меня переведут в тюрьму.

–  Неужели ты своего ребенка задушила?

–  Ох, виновата ли я!
– Евгения Тимофеевна заплакала.

В это время к двери подошел дежурный.

–  О чем это плачет?
– спросил он камору сердито.

–  А кто ее знает? слезы-то некупленные!

–  Только смейте вы у меня ее хоть пальцем тронуть! Я вас всех в карцер запру!
– проговорил грозно дежурный и ушел.

Женщины напали с ругательством на Евгению Тимофеевну и согнали ее и Пелагею Прохоровну с нар.

–  Сиди с ней на полу.

–  Какое вы имеете право толкаться! Я дежурному скажу, - крикнула Пелагея Прохоровна.

Женщины напали на нее.

–  И ты, видно, из таковских! И ты, видно, своих ребят в реки побросала, что с ней знаешься!!

–  Должно быть, она помогала ей.

–  Как вам не грех! Ну, чем я виновата перед вами?
– проговорила Евгения Тимофеевна, рыдая.

–  А! тут дак виновата… А отчего ты, если тебе не мил ребенок, в воспитательный не отдала его?

–  Если бы мне не жалко было… - проговорила Евгения Тимофеевна.