Гений Одного Дня
Шрифт:
На глаза сербу попался Альберт, которому так же приходилось отвечать на множество вопросов, ибо Вингерфельдт вероломно предал своих коллег и смылся, не выдержав такого наплыва людей из самых различных областей науки, промышленности.
Нерст скрепя сердце справлялся со своим заданием, но в душе наверняка был рад, что ему удалось утащить лучик славы Вингерфельдта, ибо видел, что попал уже к какому-то фотографу в кадр.
- Извините, а можно ли с помощью фонографа записывать человеческие мысли? – спросил один из самых назойливых журналистов.
Альберт лишь рассмеялся.
- Да, пожалуй, можно, но что будет с обществом: ведь все люди разбегутся тогда и попрячутся друг от друга!
Алекс Вингерфельдт тем временем получает анонимное письмо, и чувствует аромат какой-то неожиданной встречи. Недолго думая, он спешит на него ответить, хотя и жалуется на свою жизнь, что совсем не идёт ему к лицу:
«Хорошо. Заходите в пятницу около одиннадцати, – отвечал дядя Алекс на неизвестное письмо с просьбой о свидании, – к тому времени я, вероятно, приду в себя; а теперь моя голова делает по 275 оборотов в минуту».
Газ и электричество продолжали соперничать в освещении выставки. Газ своим колеблющимся 'пламенем освещал вершины зданий. Однако электричество яэно над ним доминировало. Первое место занимала лампа накаливания, но не были забыты и свечи Яблочкова. В нижних садах и на Сенском мосту горело семьдесят свечей Яблочкова, питаемых временной установкой в 100 лошадиных сил.
Лампочки накаливания, рассеянные в цветочных клумбах и газонах, производили очень приятное впечатление, но главным «гвоздем» праздника были освещенные электричеством фонтаны.
Сорок восемь фонтанов разбрасывали ярко освещенные струи воды самых разнообразных окрасок. Каждый вечер непрерывно сменявшаяся толпа встречала это грандиозное зрелище хором (приветственных криков и одобрительными аплодисментами).
Наконец дело дошло и до того молодого приветливого человека, рассказывающего о своём фонографе. Его наградили орденом Почётного Легиона. «Я сопротивлялся этому, как мог, - продолжал жаловаться дядя Алекс. – Но они всё равно настояли на своём». Жена настояла на том, чтобы он носил красную розетку Ордена Почётного Легиона, но при людях он стыдливо её прятал.
Кончилось это тем, что злостный Альберт Нерст произвёл своего босса, у которого он считался по праву «правой рукой» (и левой тоже), в кавалеры Ордена Почётной Ложки.
Вот так известный германский электротехник, творец Мюнхенского музея, автор проекта первых крупных баварских гидроэлектрических станций Оскар Миллер, в то время двадцатишестилетний молодой человек, посетивший Парижскую выставку, рассказывает о ней:
«Впечатление от выставки было поражающее. Освещение превзошло всякое представление. Лампы Вингерфельдта, которые как звезды сверкали с потолка зал и парадной лестницы, дуговые лампы Броша и Сименса, которые распространяли до того времени совершенно неизвестный сильный свет, свечи Яблочкова, лампы солнечного света фон Клерка, которые освещали картинную галерею, — все это казалось чудом. Большое впечатление производила лампа кудесника из Праги, которую можно было зажигать и гасить с помощью выключателя на стене. У этой лампы стояли сотни людей, каждый из них дожидался очереди, чтобы лично зажечь и погасить лампу. Интересны были и высказывания о перспективах электрического света. Однако электрическая лампа встречала успех не у всех. Один из крупнейших германских ученых того времени выразил свое удивление, что Вингерфельдт верит в возможность создать „псевдогазовую“ лампу, и это после того, когда имеется уже дуговая лампа — конечная цель всяких возможных желаний, которая по силе света и его цвету очень близко приближается к солнечному.
Всеобщее изумление вызвала на выставке передача по телефону исполнения оперы. Мы теперь, привыкшие с детства к телефону, не можем себе даже и представить, как сильно были поражены люди, когда они могли услышать в телефонной трубке выступавших в оперном театре певцов, игру оркестра, и далее аплодисменты публики».
Одного молодого человека, о котором речь пойдёт далее, особенно интересовали системы передачи электрической энергии, которые все еще были очень примитивны и немногочисленны и позволяли передавать энергию только на очень малое расстояние. Сименс — творец первых электрических локомотивов — устроил маленькую уличную электрическую железную дорогу в Париже между выставкою и площадью Согласия.
Многочисленные электрические машины, выставленные Сименсом, Гефнер-Альтенеком, Шуккертом, Брошем, Граммом, Томсоном и другими, были в своей сущности непонятны для огромной массы посетителей. Этот человек поспешил написать в блокноте, как один профессор естественных наук объяснял ему разницу между машинами следующим образом: «Красные — это, — говорит, — машины Броша, черные — Грамма, коричневые — Вингерфельдта».
Он также рассказывает, что из выставленных динамо-машин особое впечатление произвела машина Вингерфельдта, которая по своей мощности в 200 лошадиных сил была гигантом того времени.
В перерывах между хвалебными речами, которые Алекс Вингерфельдт получал в свой адрес, он успевал и послоняться по Парижу, и с людьми поговорить. Так он не забыл Николаса Фарейду, гордо назвав его перед посетителями своей будущей надеждой. Альберт тогда поспешил отпустить лёгкий комментарий по этому поводу, который больше соответствовал правде – «неблагодарный приёмыш дяди Алекса».
Этот «неблагодарный приёмыш» взял на себя львиную долю усилий по поводу освещения выставки и кавалер двух Орденов, липового и настоящего, взял на себя обязательство где-нибудь вознаградить по случаю его. Случай, однако же, представился.
Сбегая от назойливых журналистов, как-то раз во время таких пробежек Алекс Вингерфельдт поспешил прихватить с собой и Николаса. Не зная ни черта город, они всё же умудрились найти одно укромное местечко, которое одновременно было и у всех на виду, и в тоже время было скрыто.
Это было самое дорогое кафе Парижа. Но Алекс Вингерфельдт, сам не знавший цену деньгам, и относившийся к ним с большим пренебрежением, был в этот день весьма счастлив и доволен судьбой, чем и поспешил поделиться со всеми другими людьми. На долю Фарейды выпала великодушная щедрость дяди Алекса, и за его счёт он весьма много в тот день преуспел поесть в кафе.
Впрочем, ворчать Вингерфельдт будет потом. Его ворчания означают, что у их хозяина хорошее настроение, раз он пытается найти что-то подозрительное в самых лучших деяниях своей жизни. Вряд ли кому-нибудь суждено прожить такую же жизнь!
И наконец, наступила пятница. Пусть не долгожданная для Алекса Вингерфельдта, зато весьма и весьма интересная для совсем другой личности. Ею и являлся таинственный автор письма, которого Вингерфельдт наверняка уже раскусил, но, ни с кем вовсе не собирался делиться своими идеями и догадками.
В назначенное время человек появился возле отеля, где жил Вингерфельдт со своей женой. Причём в этот миг изобретатель нервно поглядывал на часы и думал, не уходить ли ему уже по своим делам.
- Ну, надо же, зачем же было тогда писать письмо, если нас нет и в назначенный час? Что за люди нынче пошли. Пунктуальные, однако же! – Вингерфельдт сладко зевнул и дал непрошенному гостю ещё пару минут, усевшись в гостиничное кресло.
Наконец послышались чьи-то шаги и осторожный, если так можно выразиться, интеллигентский стук в дверь. После чего дверь открылась и на пороге номера великого изобретателя предстал высокий молодой человек в пальто, как по моде.