Чтение онлайн

Выехали на следующий день на большую реку Рассоху и увидели, что попали не туда, куда думали.

Быстро мы ехали вниз по реке. Мороз все крепчал. В одном месте, среди крутых высоких гор, вся река была покрыта наледным льдом. Налетел порыв ветра. Постепенно он стал усиливаться. Наконец подул, как ураган. Голоса человеческого не было слышно. Олени попадали на лед, мы сбились в одну кучу и покатились вниз по льду, подгоняемые ветром. Чуть не залетели в полынью, в самый последний момент пронеслись мимо и, прокатившись километров шесть, оказались в широкой долине Колымы. Ветер сразу ослаб.

Здесь, на ночлеге, разбирая в палатке вещи, Попов мне сказал, что не хватает маленькой сумки, где лежала проба с золотом. Мы ее где-то потеряли.

Долго в тот вечер сидел расстроенный Попов, но затем махнул рукой и говорит:

«Ничего, люди и так мне поверят, без пробы, что мы нашли с тобой, Афанасий Иванович, золото!»

Приехали назад в «крепость» уже в декабре месяце и здесь узнали о войне. Тысяча девятьсот четырнадцатый год это был.

«Пропали наши труды, Афанасий Иванович, — грустно говорил мне Попов при прощании. — Если меня не будет в живых и приедет кто от меня, может быть, моя жена, то покажи все места, где стоят столбы и где мы били яму».

— С тех пор я его не видел, — Закончил свой рассказ мой собеседник, допивая вторую чашку чаю.

— А не согласитесь ли вы, Афанасий Иванович, работать в нашей экспедиции? — спрашиваю я. — Яму Попова нам покажете.

— Дело, конечно, государственное, помочь надо. Хозяйство вот только у меня, рыбу ловить надо, сено косить. Да отпустит ли еще колхоз…

— С колхозом мы договоримся.

— Ладно, вспомню молодость, пойду с вами, — соглашается он. — У ямы затес я сделал, найдем ее.

Через час я рассказываю обо всем начальнику экспедиции.

— Вот видите, как хорошо все складывается. По реке Бочере как раз проходил Черский. Якуты его вели почтовой тропой. И если память мне не изменяет, у Черского там отмечен палеозой. В тысяча восемьсот девяносто первом году известный геолог и географ Иван Черский был командирован Академией наук для исследований в бассейнах рек Колымы, Индигирки и Яны. Из Якутска он вышел в июне тысяча восемьсот девяносто первого года на сорока четырех вьючных лошадях; с ним ехали его жена, зоолог экспедиции, и двенадцатилетний сын. По реке Хандыге и ее левым притокам он прошел в верховья реки Индигирки и вышел на Оймякон. Вот здесь, — показывает на карте Цареградский, — он пересек Индигирку и дальше по болотистой долине Ойемы добрался до реки Неры. Затем через плоскогорье Улахан-Чистай по долине Борулаха караван Черского дошел до поселка Кыгыл-Балыхтах на реке Моме. По реке Зырянке он добрался двадцать восьмого августа до Верхне-Колымска. Здесь весной Черский тяжело заболел. Видимо, острая вспышка туберкулеза. Но работы не прекращал. Двадцать пятого июня тысяча восемьсот девяносто второго года старого стиля Черский, не достигнув Нижне-Колымска, скончался. Жена довела его исследования до Нижне-Колымска, а зимой по Верхоянскому тракту вернулась вместе с сыном в Петербург.

— С материалами Черского мне приходилось знакомиться только по «Запискам Академии наук» за тысяча восемьсот девяносто второй — тысяча восемьсот девяносто третий годы, — добавляет Цареградский. — Маршрут его захватил очень узкую полоску, но, к сожалению, у нас и этих материалов нет.

Нашей экспедиции придется теперь, спустя сорок два года, покрывать сплошной съемкой центральную часть хребта его имени, детально разобраться в геологии, геоморфологии и выявить все полезные ископаемые, какие там есть.

Цареградский задумчиво глядит на карту, будто видит на ней дела давно минувших дней. На минуту он забывает о моем присутствии, а потом, спохватившись, переходит к деловым распоряжениям.

— Договаривайтесь с Даниловым и начинайте прямо отсюда съемку. К осени доберетесь до реки Бочеры и ямы Попова. А я завтра рано утром отплываю вниз по реке. На устье Зырянки, километрах в двадцати отсюда, мой помощник нашел на высоком берегу Колымы участок со строевым лесом. Там и заложим базу, именно там, а не здесь. В Верхне-Колымске и в устье Ясачной леса нет. Не забывайте, что зимой будет туго с транспортом и дровами. Через полмесяца, как управлюсь с делами, я тоже постараюсь побывать у ямы Попова. Оставьте на месте затесы. Все ясно?

— Ясно, Валентин Александрович, — отвечаю я.

— Тогда действуйте. Ни пуха ни пера!

— До скорой встречи в тайге…

Утро. Мы только что проводили часть кунгасов, ушедших с Цареградским к месту постройки базы.

Ко мне подходит Данилов, вид у него расстроенный.

— Однако, начальник, лошадей нам колхозных поймать не могут. Дикие лошади. Куда-то ушли они. Только через неделю нам транспорт найти обещают. Что будем делать? Как поедем к яме Попова?

— Ничего, Афанасий Иванович, мы в эти дни займемся съемкой окрестностей крепости, а вы тем временем организуйте транспорт. Надо будет достать лодку и подняться вверх по реке.

— Это по Г….? Да что там искать, там ничего нет, — убежденно говорит Афанасий Иванович. — Так себе река.

— А кто ей такое некрасивое название придумал?

— Русские казаки, однако, так назвали. Давно это было, когда еще первые русские сюда пришли.

— Интересно. Ну, а лодку все-таки надо достать.

— Карбас можно арендовать на несколько дней у дочек попа. От брата лодки у них остались. Большой был охотник и рыбак — прошлую зиму простудился на охоте и умер.

Я беру на себя дипломатическую миссию договориться со старыми девами-поповнами насчет аренды лодки. Забрав «угощение», отправляюсь к их юрте. С удивлением обнаруживаю за изгородью большой огород. Две старушки лет под шестьдесят пять — семьдесят в темных сарафанах, повязанные одинаковыми платочками, аккуратно окучивают тяпками картофель. Заметив меня, они засуетились. Их лица, похожие на сушеные яблоки, засветились улыбками, задрожали всеми морщинками.

— Проходите! Проходите!

— Не бойтесь, шобачек нет.

Я здороваюсь со старушками и с удивлением рассматриваю ровные ряды картошки, аккуратные, хорошо прополотые грядки капусты, моркови, репы и редиса.

— Неужели здесь все это поспевает? — недоумеваю я.

— Выжревает, батюшка, выжревает, — говорит одна из старушек, поглядывая то на меня, то на сестру, которая, поминутно кивая головой, одобряет каждое ее слово. — Наш покойный батюшка, шарштво ему небешное, большой охотник до огорода был, шелыми днями в огороде трудилша. Тридшать лет тому нажад на швоей груди нешколько картофелин для ражвода тривеж. Как ш малым дитятей нянчилша, а огород, ражвел. Вот, почитай, тридшать лет пошле шбора урожая шошедям делаем подарки картошкой, капуштой, репкой. Едят и очень хвалят наш жа труды, а шами огородом не жанимаютша. Да что им! Шкот ешть, рыбы много, охота хорошая, беж огородов проживут, — убежденно заканчивает старуха, приглашая меня в юрту.

В юрте — полумрак. Висят невыделанные заячьи шкурки. Грязно и неуютно. В углу против камелька смутно виднеется несколько больших икон с темными, покрытыми копотью ликами святых.

— Вот труды нашего покойного братца, — говорит другая старушка, указывая на заячьи шкурки. — Нонешнюю зиму мученик преставился. Как без него мы, сироты, будем свой век доживать? Кто несчастных теперь, одевать, кормить будет? Кто обогреет, дров зимой нарубит?

Старуха, утирая слезы, садится за стол. Ее сестра уже развела в камине огонь и поставила чайник.