Чтение онлайн

По случаю приезда агента открываю заветный бидончик со спиртом. У нас его очень мало, но не выпить ради такого случая — просто грех. За ужином агент повествует о своих приключениях. Весь его рассказ — это восклицания с непрерывными повторениями любимых словечек. Но все, что он рассказывает, — безусловная правда; которая, помимо его воли, превращается в романтику Севера.

Из Кыгыл-Балыхтаха он повернул на север, туда, где находится якутское становище Янгал-Маа. В Янгал-Маа ему удалось заарендовать десять оленей. На этих оленях он примчался в Кыгыл-Балыхтах, но уже не застал нас.

По Моме, во всю ширину ее, шли весенние воды. Зимний лед разъедало. На реке появились промоины. Якуты и эвены прекратили переправу даже верхом на оленях.

— Переправляться через Мому нельзя, — говорили агенту жители Кыгыл-Балыхтаха.

— Нельзя? — изумлялся агент. — Я сам понимаю, что нельзя, а если надо?..

И он распряг оленей, а сам потащил нарты по морозной, обжигающей тело воде. Вода доходила почти до колен, нарты относило по течению, но агент все-таки переправил их на правый берег. Потом он вернулся назад за оленями. Олени бились на берегу, вздымались на дыбы, пугаясь бушующей воды.

Агент переправлял через реку по два оленя. Он обхватывал, животных руками за шею и тащил за собой.

Переправа затянулась почти до обеда. Когда он переправлялся в шестой и последний раз, один из оленей провалился в промоину. Оленя затянуло под лед с такой быстротой, что агенту пришлось как можно поспешнее удалиться от опасного места.

— Жалко оленя! — сокрушался он. — Такой оленище был — закачаешься. Жалко, жалко оленя, ну да уж тут кричи-не кричи — бесполезно.

Благодаря его отчаянной смелости и настойчивости мы сможем заменить своих обессилевших оленей «свежими». Мы сможем перекинуть свою партию и грузы через Улахан-Чистай и встать на весновку перед хребтом Черского. На вершине хребта, по его долинам, распадкам, ущельям и дальше — на реку Колыму и к бухте Нагаева мы уже пойдем с вьючными якутскими лошадьми. Лошадей пока нет. Их должен раздобыть для нас в поселке Мома все тот же неутомимый агент. Он сидит у костра, обнаженный до пояса, и растирает руками свою крепкую, волосатую грудь.

— Мужики! — слышится его бормотание. — Передохну у вас сутки и двину на Мому. Через месяц вы получите лошадей. Можете послать за ними кого-нибудь в Кыгыл-Балыхтах. У меня сказано — сделано. Со мной у вас — полный порядок. А вот на базе-то меня заждались! А туда двадцать оленей, кричи-не кричи, а подай. Это дело требуется обмозговать по-хозяйски. Да, да, по-хозяйски.

Тяжелая медно-красная луна выдвигается из-за сопок. Лесные тени короче, сопки выше. Олени замерли недалеко от костра. Их тонкие силуэты четко выделяются из полумглы. Самцы стоят друг против друга, опустив рога, одетые нежным пушком.

Важенки робко жмутся в стороне. В крови животных бродит весна.

Гибкие языки пламени пляшут перед глазами. Пламя поднимается вверх, кровавые отсветы падают на молчаливые лица.

Мика подпер кулаками подбородок и смотрит в огонь. Егоров не выпускает изо рта своей трубки. Агент приподнял кружку и замер. Потапов и каюры в упор смотрят на Тарабыкина, который неожиданно для себя завладел нашим вниманием.

Мне и в голову не приходило, что он такой рассказчик. Интересные народные поговорки, случаи из охотничьей жизни, таежная быль рассказываются им без конца. Плавно и медленно, нараспев говорит Тарабыкин… У костра незаметно проходит половина ночи. Короткий отдых, и утром — снова в путь.

…Мика стоит на берегу ключа, обхватив левой рукой лиственницу. В правой руке зажат винчестер, передние концы его лыж выдвинулись над обрывом. Внизу стремительно рвется и кипит поток; в белую, светящуюся воду падают камни и мерзлые комья земли. Мы все время, незаметно для себя, поднимались по плоскогорью. И вот теперь, на высоте тысяча пятьдесят метров над уровнем моря, остановились на дневку. Нам надо набраться сил, чтобы за один день выйти на Улахан-Чистай.

Мы совершенно измучены. Тяжел путь по обнаженным камням, через километровые завалы валежника, по рыхлому снегу, по голой земле. На оленей жалко смотреть. Удивляюсь железной выносливости каюров, а особенно нашего проводника Потапова. Ведь ему все-таки за девяносто. На каждой стоянке он поднимается раньше всех, и его обычное: «Начальник, торопиться надо, однако» — действует на меня, как освежающий лесной воздух. Сейчас он сидит у костра, закрыв усталые, старческие глаза. О чем думает он, проживший почти сто лет?

На рассветающем небе — белые, резко очерченные вершины хребта. Хребет Черского! Он возникает перед нами, далекий, таинственный и неприступный.

Мы идем по широкой долине, медленно, постепенно поднимаясь на плоскогорье Улахан-Чистай. Дорога трудная. Мокрый снег сменяется жидкой землей. Олени с трудом тащат нарты по голой земле. Огромные валуны то и дело преграждают дорогу. Дороги по существу нет. Ее прокладывает старый Потапов, который все время идет впереди. Я иду за ним, перекинув лыжи через плечо: они здесь не нужны.

— Тысяча двести метров. Тысяча двести пятьдесят, — выкрикивает Мика, шагающий за мной. Он расстегивает свою шинель; капельки пота выступили на его висках. В его глазах: светится радостное изумление, хорошо понятное мне. Это — чувство человека, ступающего по неисследованной земле.

Целый день продолжался наш подъем на Улахан-Чистай. Под вечер мы выходим на плоскогорье. Перед нашими глазами — горное плато шириною до сорока километров. Недаром такое название дали ему якуты. Плоскогорье совершенно чисто, как застывшее горное озеро. А за плоскогорьем, как на ладони, встает живописная первая цепь хребта Черского. Его относительная высота — от одного до двух километров. Мощная горная цепь тянется с юга на север. Вершины гор в тихом вечернем сумраке взлетают в небо, ослепительно белые и безмолвные.

Чудесный, незабываемый вид!

И невольно радостная гордость рождается в душе. Только два русских исследователя видели этот хребет до нас. Первый из них — Черский. Он подошел к нему с той же стороны, что и мы, и оставил в своем дневнике краткое описание неведомого хребта. Второй — советский геолог Сергей Обручев, который видел хребет с другой стороны и назвал его именем Черского.

«Странно, — думаю я, — триста лет люди ездили из Якутска на Колыму, и никто не открыл хребта. В чем же тут дело?».

Сплошная, мощная горная цепь — только обман зрения. Отдельные гранитные батолиты, короткие цепи сопок и хребты, распространенные на широком пространстве, только имели вид сплошной стены. Пересекая отдельные части хребта по сквозным долинам, люди не могли охватить взглядом всю его грандиозную панораму. Для этого нужно было найти какую-то определенную географическую точку.

Мое сердце бьется радостно и учащенно. Все здесь интересует меня сейчас. Что передо мной? Горная страна Черского? Хребет Черского? Или отдельные горные цепи этого хребта?

Звездная северная ночь. По Улахану дует пронзительный ветер. Белые пятна сопок светятся из темноты призывно и загадочно; те самые пятна, что на моей карте отмечены «белым пятном» неизвестности.

После ночевки снова в путь.

Мы двигаемся по Улахану вниз к хребту Черского в поисках места для весновки. Место нам нужно хорошее, со всеми удобствами. Ведь нам предстоит прожить здесь почти все лето в непрерывной работе и путешествиях.

Плоскогорье еще покрыто мелким снегом. Следы диких оленей и горных баранов испестрили снег. Мелкая путаница птичьих следов похожа на узорчатую сетку. Изредка появляются следы росомах и лисицы. Потапов доволен.