Чтение онлайн

— Однако, лошади ноги здесь сломают. Наказание, — говорит он и, выбрав направление, начинает зигзагами спускаться вниз.

Спускаться с гор всегда труднее, чем подниматься, лошади садятся на задние ноги и не хотят идти, их приходится тянуть за узду. Вьюки сползают им на голову. Быстро темнеет. Где-то вдалеке гремит гром. Накрапывает дождь. На душе тоскливо.

Вдруг идущие впереди лошади начинают боком ползти по осыпи. От неожиданности каюр выпускает повод и сам ползет вниз, цепляясь за кусты. Лошади, докатившись до кустов стланика, перевертываются, в воздухе мелькают их ноги, затем они совсем скрываются из виду. Лишь слышится шум и треск: тяжело навьюченные лошади продолжают катиться вниз.

Винокуров, уцепившись за куст, оцепенев, секунду смотрит на падающих лошадей и затем с криками, путая русские и якутские слова, кидается вниз.

Я мчусь вслед за ним, обдирая лицо и руки о корявый стланик, и вижу Винокурова, прячущего нож в ножны. Со страхом осматривает он свою любимую лошадку, щупает ее ободранные ноги.

Конь, как ни в чем не бывало, стоит на всех четырех ногах, со сбитым набок вьюком и грустно шевелит репицей, где вместо пышного хвоста остался лишь пучок коротких волос.

— Ноги целы, ехать можно, — говорит Винокуров, поправляя вьюки и сбрасывая с них остатки разбитых вдребезги лотков.

Наших спутников не видно, сколько мы ни кричим, никто не отзывается. Слышатся лишь порывы ветра и шум дождя.

Становится совсем темно.

— Как будем ночевать, палатка и печка у ребят, — устало говорит Винокуров, вытирая с лица дождевые струи. Нам становится не по себе. Неожиданно, бросив взгляд на одну из лошадей, я замечаю свой вьюк. Там у меня легкая палатка, накомарник на двух человек и кавказская бурка. Мы сразу приободряемся. Теперь хоть есть где спрятаться от дождя.

С трудом разжигаем костер и мокрые, продрогшие, под защитой бурки пьем, обжигаясь, чай. Постепенно костер из сухого стланика разгорается, и ему уже не страшен дождь. Отставших нигде не слышно, никто не откликается даже на выстрелы.

— Что с ними случилось? — беспокоюсь я.

— Да ничего, наверно, — успокаивает меня Винокуров.

Чаепитие кончено. С неохотой покидаем мы костер, на четвереньках забираемся в мокрую палатку-полог и засыпаем, как убитые, под мерный шум дождя.

Солнце уже стоит высоко, когда мы с трудом открываем глаза. В палатке душно. От земли поднимается густой туман.

Винокуров сразу же идет искать лошадей.

Вдруг совсем близко — выстрел. За ним второй.

Я откликаюсь.

Продираясь сквозь густой стланик, подходят наши спутники.

— Наказание! Вот наказание! — беспрерывно повторяет Афанасии понравившееся ему русское слово, устало садясь около костра и закуривая самодельную трубку.

— Как кулики на болоте, всю ночь на вьюках просидели, ни капельки не спали, темень, дождь, где вас найдешь, — говорит Иван, начиная развьючивать лошадей.

После обеда двигаемся вниз по густо заросшему стлаником ключу. В честь Афанасия называем ключ «Наказание». Но опробование вести нечем, оба наших лотка вдребезги разбиты. Моей досаде нет предела. Состав гальки по косам и кварцевые жилы, встречающиеся в обнажениях, — все говорит за то, что золото здесь есть. Прорубая дорогу среди корявых лап стланика, мы медленно двигаемся вперед.

Поздно вечером, измученные, основательно ободранные, останавливаемся на ночлег.

На следующий день идем в густых зарослях молодого лиственничного леса. Осыпи круглых валунов гранита по возможности обходим стороной.

— Чистое наказание! Да, наказание! — ругается Винокуров, со страхом проводя лошадей по осыпям валунов.

Но мы идем и идем, стараясь скорее выйти к реке Бахапче до наступления темноты.

— Ну, я дальше идти не могу. Давайте устраиваться на ночлег! — заявляет Миша, усаживаясь на валун.

— Поднимайся, поднимайся! Два километра — и будет, река! Там нас ожидает Цареградский, — говорю я ему раздраженно, хотя сам, признаться, с трудом передвигаю ноги.

Он медленно встает и, спотыкаясь, бредет дальше.

Слышится слабый шум. Лошади и люди зашагали быстрее.

— Ждут нас, наверное, ребята, им что, три часа проплыли по порогам, как на поезде, — и на месте, а мы третий день как черепахи ползем, — говорит Иван, ускоряя шаг.

Вот и берег реки. Мы вышли ниже последнего, самого страшного трехкилометрового порога «Сергеевского». Все русло реки завалено огромными гранитными валунами. Вода стремительно несется, зажатая в узком ущелье. Пенистые волны с разбегу устремляются на гранитные валуны и, отброшенные, кидаются в сторону. Шум и грохот катящихся валунов и гальки оглушал, лишая возможности говорить.

Мы, как зачарованные, чувствуя себя маленькими и беспомощными, смотрим на могучий поток. Берег пустынен.

— Что-то не видно Цареградского, может, ниже где пристали, — беспокоюсь я.

Ни выше, ни ниже устья реки не находим никаких следов экспедиции.

— Что с ними могло случиться? Уж не утонули ли? — тревожимся мы не на шутку. Молча, под зловещий шум воды, устраиваемся на ночлег.

Утром наши каюры торопливо собираются в путь.

— Надо вернуть в колхоз арендованных лошадей. Ехать очень далеко, — озабоченно говорит Винокуров. — Сдам лошадей — в экспедицию приду работать.

— Ну, отъездились на лошадях, — говорю я ребятам, — теперь будем строить плот. Давай, Ваня, иди руби вязья, клинья, а мы с Мишей заготовим лес…

Иван, взяв топор, уходит к реке.

— Товарищ начальник! Товарищ начальник! — слышу я через минуту его возбужденный голос. Ничего не понимая, оборачиваюсь. Иван, бросив охапку тальника, рысью бежит к нам, показывая на реку.

Вглядевшись в пороги, мы видим, как между валунами мелькнуло какое-то белое пятно, за ним второе, третье… Они быстро приближаются к нам. Вот уже можно разобрать, что это стремительно движутся кунгасы.

Подбегаем к реке, машем руками и кричим, чтобы приставали к нам.

Первый кунгас быстро промчался мимо нас. Нам что-то прокричали оттуда, но разобрать ничего невозможно. Суденышко захватывало носом пену и то и дело ныряло в волнах. Посредине кунгаса мелькнули перепуганные лица двух женщин. Казалось, они молили о помощи. Вслед за первым проплыл второй кунгас, за ним третий.

Мы быстро бежим по берегу вслед за ними. Ветви стланика, цепляются за нашу порванную одежду, превращая ее в лохмотья.