Чтение онлайн

— А знаете, молодой человек, тюрьмы я не боялся. Я ее заслужил. Больно было бросить начатое дело. Ведь я на заводе еще при хозяине работал, на деревенской маслобойке…

По неодетому зимнему лесу, не отставая от поезда, бежало солнце. Когда поезд выбрался в поле, старик сказал:

— Теперь уж прошлое, а сэкономить эти злополучные шесть тысяч на ремонте мне настойчиво советовал один товарищ. Н-да… Когда вы со мной впервые беседовали, мне почему-то казалось, что вы разглядите его. Но этого не случилось…

Я ощущал острую неудовлетворенность собою. Время не смягчало ее. Я внимательно прислушивался ко всему, что говорили о Шмыге, но ничего, что бросало бы на него тень, не находил. Теперь, когда он проезжал по городку на персональной «Волге», я долго смотрел ему вслед. Я не пропускал случая побывать на заводе. Однажды, выйдя из директорского кабинета на заводскую территорию, я остановился под раскрытыми окнами второго этажа и стоял, наблюдая за тем, как асфальтировали двор. Тяжелый тракторный каток приглаживал последние квадратные метры черного асфальта.

— А не кажется ли вам, Зиночка, что этот Шерлок Холмс слишком зачастил к нам? — услышал я неожиданно. Слова доносились сверху. — Фактики выискивает… Такие молокососы понимают чуть, а лезут в каждую щель. «Пошли мне, господи, кошмар-р-ное преступление»!

Зиночка хихикнула.

Вечером я решил заказать район, где Шмыга работал до своего директорства. В ожидании звонка я приводил в порядок свой гардероб. Жил я пока в кабинете. Старый шкаф, освобожденный из-под бумаг, вмещал все мое хозяйство. Утюг, чайник и стакан были первыми вещами, купленными на новом месте. В одном из углов комнаты в картонном ящике из-под телевизора лежали книги. Порядок в комнате я поддерживал сам.

Район дали через полчаса. Ничего интересного мне не сообщили.

Снова о Шмыге я услышал неожиданно.

Покончил с собою душевнобольной студент. По вызову пришла сестра умершего. Я привычно заполнял анкетную часть протокола.

— Семейное положение?

— Замужняя, на иждивении двое детей.

Я удивленно поднял глаза. Двадцатилетняя посетительница выглядела совсем девчонкой.

— Для такой большой семьи мать, пожалуй, слишком молода, — сказал я.

Она пояснила, что дети ей неродные и что она вышла за вдовца.

— За вдовца? На двоих детей?

Позднее я и сам не мог толком объяснить, почему женщина рассказывала мне эту историю.

Елена Середенко окончила техникум мясо-молочной промышленности и получила назначение в Сибирь, но выехать туда не могла: учился брат, тяжело болела мать. Елена осталась в родном городке. Найти место по специальности здесь было невозможно. Район был перенасыщен выпускниками техникума, оставшимися по разным причинам дома. Девушка пришла к директору молочного завода. Шмыга принял ее в высшей степени любезно. В конце беседы он сказал, что для такой красивой просительницы у него не будет отказа, если… Он подошел с улыбкой и попытался обнять ее. Девушка вырвалась и бросилась к двери. Уходя, кажется, оскорбила его. Но он не обиделся.

— Если вы придете, условия остаются прежними, — сказал он цинично.

В колхоз она не хотела идти. Для этого она уже считала себя слишком интеллигентной. И она пришла. О случившемся она вынуждена была рассказать парню, который ухаживал за ней. Парень обозвал ее последними словами и, не попрощавшись, уехал в город. Она вышла за молодого вдовца.

— Заявлять? — переспросила она. — Чтобы о позоре узнал весь город?

Вечером после этой беседы я лежал на продавленном диване и курил. Мысли целиком сосредоточились на Шмыге. Мое мнение о нем разделял заместитель начальника отдела милиции. Мы часто говорили с ним о директоре. Мы знали на заводе немало людей, на чью помощь можно было рассчитывать. В конце концов мы остановились на экспедиторе Левшине, отставном авиационном полковнике.

Заместитель начальника милиции, энергичный капитан, пришел ко мне недели через три. Я гладил брюки. Он вытащил вилку из розетки, молча взял из моих рук утюг и поставил его на опору.

— Читай.

Это был протокол задержания директорской машины, в багажнике которой оказалось двенадцать килограммов сливочного масла, — картонный ящик с маркировкой завода.

— А кто сидел за рулем? — спросил я нетерпеливо.

— Сам Шмыга.

— И где он сейчас?

— Как где? Дома, конечно. Ну что ты на меня уставился? Если хочешь, бери этот протокол и действуй. А я уже надействовался. Прокурор сказал, что Шмыга не рецидивист и никуда не убежит, что на его плечах завод и что с ним нельзя вот так, сразу. Понял?

К счастью, в райкоме на дело взглянули по-иному.

Шмыгу исключили из партии. Однако прокурор не спешил его арестовывать.

— Жалуется человек, из области звонили. Разобраться просят.

Шмыга не собирался капитулировать. Он стал утверждать, что ящик в машину подложили, чтобы дискредитировать его. Он перечислял всех уволенных и наказанных и писал, что на заводе более чем достаточно людей, не питающих к нему любви. Свидетелей, кто бы видел, как положили в машину ящик, не было.

Мой приход с двумя понятыми и милиционером был для Шмыги громом среди ясного неба. Мы вошли, когда он примеривал перед зеркалом галстук. Увидев нас, Шмыга прислонился спиной к вычурному буфету и, сжав челюсти, наблюдал за тем, как я раздеваюсь. Потом раскрыл буфет и налил себе что-то в стакан. Я едва успел сообразить, что он пьет отнюдь не воду. Шмыга опорожнил стакан и, поморщившись, сунул его в буфет. Я знал, что прокурор не одобрит моего шага. Он не уставал повторять, что следователь не должен быть в плену симпатий или антипатий и, что бы ни случилось, обязан исходить из суммы имеющихся на эту минуту доказательств. Тогда все будет законно. «Даже если ты и ошибешься, потом всегда можно будет оправдаться. Любому начальству можно будет показать основания для предположений». А что бы показал я начальству сейчас? Сплетню какой-то девицы, не захотевшей работать в колхозе?

В четырех комнатах шмыгинского жилья все было новое. Я открывал шифоньер, буфет, холодильник, вместительные новые чемоданы с блестящими замками, тумбочки из карельской березы. На них выстроились в ряд с одинаковыми интервалами телевизор, приемник и магнитофон. Осматривая ящики, узлы, свертки, перекладывал аккуратно сложенные стопы белья, осматривал бесчисленные карманы шмыгинских костюмов, пальто, плащей, сшитых на все сезоны и все капризы погоды, переставлял фарфор и хрусталь, развязывал еще не распакованные покупки. Но то, чего искал, я не находил. После двухчасовой работы, передвигая под насмешливым взглядом хозяина коробки с елочными украшениями на пыльном шкафу, я понял, что терплю жестокое поражение. Если бы не кривая улыбка на губах Шмыги, я, может быть, и не вспомнил бы, что, волнуясь, пропустил первую стадию процедуры — личный обыск хозяина. Насмешка словно подстегнула память.

Вымыв руки и дав себе и присутствовавшим небольшую паузу, я попросил Шмыгу подойти к столу. Тот пожал плечами и с прежней усмешкой приблизился.

— А теперь попрошу выложить все, что у вас в карманах.

Мгновение мне казалось, что он не подчинится. Я решительно шагнул вперед. Милиционер тоже недвусмысленно встал. Шмыга дрожащими руками стал выкладывать на ослепительно чистую скатерть содержимое карманов: портсигар, расческу, документы, зеркальце, носовой платок, авторучку.