Гильзы в золе: Глазами следователя
Шрифт:
— Он, наверно, сверху скатился, — кричал шофер.
Осыпая почву, полезли вверх. Из земли торчала тряпка. Востриков опустился на колено и стал руками разгребать грунт. Труп обрисовывался постепенно.
Успех пришел запоздало. Срок следствия истек две недели назад. Клешнева могли освободить в городе и без Вострикова. Дорог был каждый час.
В Воронеж Востриков выехал на вездеходе ГАЗ-63 в двенадцать часов дня. Труп, завернутый в брезент, лежал в кузове. Грейдер был мертв. Первый раз забуксовали километрах в двух от усадьбы какого-то совхоза. Шофер рвал мотор, но колеса только глубже уходили в грязь. Сели плотно и безнадежно. Востриков подвязал галоши шпагатом, спрыгнул с подножки в грязь и зашагал к усадьбе. Вернулся он минут через сорок на длинноногом колесном тракторе. Через четверть часа они снова продолжали путь. Шофер бросал машину из стороны в сторону, преодолевая колеи, лужи и ямы. Пот градом катился по его лицу. Руки ворочали баранку только крайним усилием воли.
Второй раз застряли, проехав километров пятнадцать от совхоза. По обеим сторонам грейдера лежало поле с редкими белыми островами снега. Обошли машину. Баллоны увязли в грязь по самую ступицу. Востриков залез в кузов. У горизонта темнели точки.
«А ведь это люди!»
Он спустился вниз и решительно зашагал через поле. К вечеру гребешки пахоты стали подмерзать, но еще оставались рыхлыми. На ногах висели кандалы грязи.
Колхозников было восемь человек: они вывозили свеклу. Трактор увез последним рейсом прицеп с корнями, и люди остались, чтобы прикрыть бурты. Узнав, что машина негруженная, они согласились помочь. Вытаскивали машину дружно, с криками и смехом. Чтобы облегчить дело, под заднее колесо подложили скамейку из кузова. Когда ГАЗ-63 вырвался из ямы и побежал по расхлябанному грейдеру, все весело зашумели.
Дорога стала подмерзать.
— Послушайте, товарищ следователь, — проговорил шофер, вытирая пот со лба. — А не лучше ли вернуться? Не дорога, а могила.
— Все вижу, голубчик. Если бы и хуже была, все равно бы пришлось ехать. Выпустить его могут.
— Так вы позвоните.
— Э, голубчик. Отсрочку-то Москва дает. Долгая песня. Да и дело со мной. Без меня написать туда некому. И нечего еще писать. Его ведь еще допросить надо. И заключение судебных врачей нужно получить. Нужно, чтобы специалисты сказали, отчего он умер. Мало ли что мы видим. Документ требуется. И нужно все отправить в Москву. Тогда и дадут отсрочку.
— А для чего такая сложность?
Востриков вздохнул.
— Закон… Пока вина человека не доказана, он считается чистым, как херувим. Даже этот…
Дорога стала подмерзать и до самой темноты ехали сносно. Над полем разлился туман. Шофер с напряжением вглядывался в дорогу, боясь проглядеть, яму или канаву. Вдруг он рванул тормоз. Вострикова оглушил удар обо что-то металлическое. По лбу потекла кровь. Машина замерла в метре от канавы. Разорвали носовой платок и перевязали лоб. Шофер осторожно объехал препятствие, еле различимое сквозь туман, и машина двинулась дальше. Но вскоре залезли так, что замерли вовсе.
Стояла глубокая ночь. В двух шагах уже ничего не было видно. Тишина, как в гробу. Доисторическая. Жизни нигде не было. И вокруг молоко тумана. С мокрыми ногами до утра можно было замерзнуть. Включив мотор, сидели около часа в кабине. Наконец решили развести костер — сжечь доску из кузова, потом сиденье из кабины. Но вставать не хотелось, и они просидели еще полчаса, пока не стали покалывать ноги и деревенеть тело. Обоим казалось, что в этой непроглядности где-то стучит мотор, но стоило перестать вслушиваться, как невесомый звук угасал.
Ни Востриков, ни шофер не верили себе, убежденные, что этот звук — плод галлюцинации. Проходили минуты, а звук оставался таким же нереальным, каким и был. Наконец шофер решился:
— Ты слышишь что-нибудь?
— А черт его знает, вроде стучит где-то, — ответил закоченевший Востриков.
Скоро оба поняли, что звук крепчает, а спустя еще небольшое время у них уже не оставалось сомнений, что к ним сверху приближается трактор. Звук стал совсем четким, но света все не было. Наконец наверху показался трактор, тараня темноту двумя фарами. Он спустился к ним лишь минут через десять. Тракторист, услышав их рассказ, не хотел верить, что они по такой дороге проехали сто пятьдесят километров. Трактор втянул машину наверх. Лощина, скрытая туманом, осталась позади. На прощанье водители закурили.
Через минуту-две. ГАЗ, набирая скорость, устремился вперед. Километров через пять луч фар выхватил из темноты одинокую фигуру, стоявшую с поднятой рукой. Пассажиру обрадовались. Он сказал, что знает хорошую дорогу, более короткую, чем грейдер.
— Только не садись на брезентовый узел, — предупредили его.
Шли быстро, и минут через сорок доехали до села. Обогреваться не стали. Попутчик показал им дорогу на поселок, от которого было рукой подать до города.
В областную прокуратуру приехали в три часа ночи. Востриков взял у вахтерши полбуханки хлеба и отдал шоферу. Ночевал шофер в прокуратуре на диване. К себе Востриков пригласить его не мог. Он жил в одной маленькой комнате, где трудно было повернуться, если все оказывались в сборе. Грязного с головы до ног, с перевязанным лбом, жена едва узнала его.
Утром секретарь следственного отдела передала Ивану Даниловичу письмо. Разорвав конверт, он прочитал:
«Ст. следователю гражданину Вострикову. 4-го января я показал, что хозяина дома убили неизвестные люди. Это неверно, потому что я был больной и хотел, чтобы скорее окончился допрос. Фактически я не знаю, куда ушел Макаров И. Г. В чем и расписываюсь. Клешнев».
Через полчаса Востриков приехал к арестованному. Они сидели друг против друга. Иван Данилович держал в руках заявление.
Арестованный развязно улыбался.
— Эти выдумки, Клешнев, уже запоздали. Вам придется рассказывать о том, как вы убили Макарова.
Клешнев продолжал улыбаться.
— И рассказывать не когда-либо, а сегодня.
Издевательская улыбка на лице Клешнева погасла.
— Не дождетесь, — взвизгнул он. — У вас нет ничего! Нету!
Он закинул ногу на ногу и скрестил взгляд со взглядом следователя. Много раз Ивану Даниловичу приходилось глядеть в это лицо с горбатым, словно у кобчика, носом и выпуклыми глазами, но всегда на нем было чужое выражение. Сейчас лицо стало самим собой.
— Вы заблуждаетесь, Клешнев. Доказательства есть.
Востриков положил широкую ладонь на пачку документов.
— Узнаете?
Это был снимок трупа крупным планом, точнее, снимок остова трупа, скрюченного, неестественно короткого, с неровными обломками берцовых костей. С другого листа, поданного Востриковым, жутко глядел провалами глазниц голый череп с разрушенной теменной костью.
Иван Данилович видел, как непокорно дрожат пальцы левой руки Клешнева, старавшегося прижать их к ко-лену. Арестованный курил, часто затягиваясь.
Вопросы стали ненужными. Молчание было значительным и беспощадно ясным. Клешнев сидел, провалившись в трясину мыслей.
Иван Данилович стал собирать бумаги в потрепанную дерматиновую папку. В тишине хлопнула кнопка застежки. Клешнев поднял глаза.
— Жена сказала? — сипло спросил он.
— Да.
Клешнев вытер потную ладонь о колено.
— А в тот раз вы почти все угадали. Только вывез я его не в понедельник. Он мертвый целый день в погребе лежал. Когда я его вечером вытаскивал, чуть сам жизни не лишился. Тяну, и вдруг собака залаяла. «Идет кто-то». Свалился я с испуга вниз, и так головой об лестницу ударился, что думал: шабаш мне. — Лицо его скрылось в дыму после очередной затяжки.