Чтение онлайн

Такими благовоспитанными дтьми были отчасти Розенкампфъ и я; нашъ разговоръ, завязавшій узелъ дружбы, былъ пустъ и безжизненъ, и только очень привычный наблюдатель замтилъ бы, какою недтскою грустью и глубокимъ чувствомъ дышала послдняя фраза Розенкаипфа: «я тебя люблю, потому что ты всегда одинъ и скучаешь». Во второй части моей исторіи Розенкампфъ самъ разскажетъ читателю, что развило его характеръ, и почему высказалъ онъ эту мысль.

Понеслись надо мною школьные дни, недли и мсяцы своимъ чередомъ. Обжился я въ новомъ гниломъ болот, квакать по-лягушечьи вмст съ другими лягушками, привыкъ съ безпечнымъ хладнокровіемъ смотрть на избіеніе младенцевъ въ часы Рейтмана, на сченье, доставлявшее неизъяснимое удовольствіе инспектору и его безсмнному палачу Schuldiener'у. Не оскорбляли моего слуха слова Саломірскаго: «шушера, мелюзга, сволочь». Хохоталъ я вмст съ другими, когда батюшка говаривалъ, входя въ классъ и расчесывая бороду: «опять какую ни на есть пакость сотворите, иноврцы, я васъ всхъ къ порогу поставлю», и нетерпливо ждалъ я, когда иноврцы дйствительно сотворять пакость, то-есть начнутъ играть въ перышки или въ карты. Познакомился я со многими новыми, такими же пошлыми, какъ старые, учителями, и никогда не мелькала въ моей голов мысль, что ихъ дятельность гадка, что не такимъ долженъ быть учитель. Я даже не могъ составить себ идеала хорошаго учителя, потому что для составленія идеаловъ нужны данныя, нужна живая личность, которую можно бы возвысить въ воображеніи до идеала. Ршительно ничмъ не выдавался я изъ уровня школьнаго развитія и школьной патентованной нравственности. И смутно сознавался передъ самимъ собою, что и прилежнымъ не былъ бы я, если бы не желаніе стоять выше всхъ по отмткамъ учителей и не боязнь передъ наказаніями: я былъ самолюбивое и трусливое созданіе. Мн хотлось блестть и блестть, во что бы то ни стало. Не питалъ я горячаго чувства привязанности къ прочимъ дтямъ, глядлъ на нихъ свысока и только ожидалъ одного, когда судьба поставитъ, меня еще выше ихъ. Только къ одному Розенкампфу я чувствовалъ сильную любовь, я гордился тмъ, что онъ, непривтливый съ другими, былъ ласковъ и нженъ со мною. Но я не понималъ его своеобразно-гордаго характера; онъ не покорялся и противорчилъ учителямъ, передъ которыми я трепеталъ и которымъ только тайкомъ ршался воткнуть въ столъ булавку; онъ грубо обращался съ товарищами и вызывалъ противъ себя всеобщую вражду. Школьники объясняли его гордость тмъ, что его отецъ былъ однимъ изъ главныхъ членовъ той общины, которая управляла матеріальными силами школы; я считалъ его гордость слдствіемъ безупречнаго поведенія и прилежанія. Но, отличаясь отъ всхъ характеромъ, Розенкампфъ не стоялъ выше другихъ школьниковъ по умственному развитію; его рчи были такъ же безцвтны, какъ рчи всхъ его товарищей и большей части городскихъ дтей изъ средняго сословія, ни одного мткаго слова, ни одного рзко-характернаго выраженія, никакого юмора не слышалось въ нихъ, и самые сильные порывы выражались въ нихъ въ мертвой и сухой форм канцелярскимъ, чиновничьимъ языкомъ.

Выше всхъ насъ стоялъ только одинъ мальчуганъ, сынъ русскаго мелочного торговца-мщанина, Калининъ, хотя этого не понимали ни мы, ни онъ самъ. Онъ былъ здоровъ, силенъ и широкъ въ кости. Лицо у него было умное, открытое, глаза плутоватые и бойкіе, длинные русые волосы вились. Онъ былъ не то прилеженъ, не то лнивъ: читалъ рдко и мало, игралъ часто и много; на первое грубое слово товарища отвчалъ десятью грубыми словами, иногда нецензурными, на первый толчокъ отвчалъ обидчику полновснымъ ударомъ. Несмотря на это, его любили за веселый нравъ, за бойкій языкъ, за беззаботное перенесеніе наказаній. Ученики, знающіе плохо или совсмъ не знающіе урока, имютъ привычку, надясь на подсказыванье и на нсколько сохранившихся въ памяти словъ, коверкая и перевирая, отвчать урокъ; они получаютъ вмсто нулей единицы и двойки, иногда даже избгаютъ наказаній и, что всего важне, заставляютъ учителей потратить классное время на возню съ двумя-тремя лнтяями и тмъ спасаютъ остальныхъ одноклассниковъ. Затя дтской лукавости въ кровопролитныхъ войнахъ съ учителями! Калининъ никогда не употреблялъ въ дло этой зати. Когда онъ не зналъ урока, и его вызывали учителя, то онъ прямо отвчалъ:- «Я не знаю урока». «Отчего?» спрашивали учителя. — «Не усплъ выучить», отвчалъ Калининъ. Его, разумется, наказывали. Подобные поступки не нравились и казались страшными школьникамъ. «Этакъ тебя всегда будутъ оставлять до семи часовъ въ школ», — говорили они. — «Тмъ лучше, уроки вызубрю,» — отвчалъ Калининъ. На такой доводъ нечего было возражать, но понять его разумность школьники не могли. Школа никогда не разгадала Калинина съ этой стороны; дйствующимъ, выдающимся изъ безпечной толпы лицомъ сдлалъ его случай, довольно странный, изумившій школьниковъ, смутившій педагогическое спокойствіе учителей-мудрецовъ. Никто не зналъ, какъ назвать Калинина за совершенный имъ поступокъ; одни ему удивлялись, другіе топтали въ грязь ребенка, а онъ первый позабылъ о случившемся, какъ будто ничего и не случилось.

Однажды какой-то школьникъ налилъ на каедру чернилъ, насыпалъ на нихъ песку и сдлалъ кашу. Дло было сдлано передъ часомъ французскаго учителя. Этотъ господинъ былъ до крайности гордое созданіе. Вы знаете, читатель, французскую походку? Она рзко отличается отъ русской и нмецкой походокъ. Русскій не ходитъ, а, не глядя подъ ноги и не разбирая пути, и, право, иногда не знаешь, кто своротилъ въ сторону: русскій ли человкъ или камень, лежавшій на кочковатомъ пути. Нмецъ идетъ и присдаетъ, идетъ и присдаетъ, какъ будто извиняясь передъ людьми, что онъ во фрак, но безъ галстука и жилетки. Не такъ ходитъ французъ: вытягиваетъ онъ свои ноги до того, что длается изъ нихъ дуга, обращенная выпуклостью назадъ, нчто въ род русскаго продолговатаго с, и безъ всякихъ книксеновъ твердо ступаетъ, какъ будто завоевывая каждымъ шагомъ то мсто, на которое становится его нога, точно этою завоевательною походкой хочетъ онъ добраться до береговъ Рейна. Такая походка была у господина Гро, прозваннаго журавлемъ. Онъ былъ до чрезвычайности щеголеватъ, ловко причесанъ, невозмутимо-хладнокровенъ въ обращеніи съ учениками. «Vous ^etes un gamin», спокойнымъ и ровнымъ голосомъ произносилъ онъ, записывалъ ученика въ штрафную книгу и совтовалъ инспектору его посчь. Безпощадность, презрніе, сухая вжливость и педантизмъ были отличительными чертами его отношеній къ намъ. Мы его не любили. Этотъ-то господинъ вошелъ въ классъ, и увидать на каедр грязь, составившуюся изъ чернилъ и песку. Онъ принялъ дло за личную обиду; съ большими за это стрляются на дуэляхъ, маленькихъ за это дерутъ, въ обоихъ случаяхъ капелька крови смываетъ съ чести самыя большія пятна.

— Кто это сдлалъ? — спросилъ хладнокровно Гро; у него слегка поводило бровь — признакъ скрытой ярости.

— Не знаемъ, — послышались голоса классныхъ запвалъ.

— Если никто не знаетъ, то пятые ученики будутъ высчены сейчасъ же, — отвчалъ Гро и вышелъ изъ класса, чтобы позвать инспектора и директора. Мы знали, что Гро скоре лишится мста, чмъ измнитъ свое ршеніе или смягчитъ его по желанію директора, инспекторъ же, по всей вроятности, поддержитъ его и не упуститъ интереснаго случая взглянуть на исподнее блье десятка учениковъ. Въ класс раздались голоса:

— Господа, признайтесь, кто это сдлалъ, за что же насъ счь будутъ! Это ты сдлалъ, Онуфріевъ?

— Нтъ, не я, — кричалъ Онуфріевъ:- это, врно, Гренцъ спакостилъ.

— Ей-Богу, я этого не длалъ, — слезливо уврялъ въ своей невинности Гренцъ.

Виновнаго не находилось. Многіе начинали хныкать, одинъ же мальчуганъ, самый младшій по лтамъ ученикъ въ нашемъ класс, просто рыдалъ. Онъ былъ здоровенькое и розовое существо, любимая игрушка, шаловливый котенокъ. Калининъ его мялъ, тормошилъ, сажалъ къ себ на колни, носилъ ему пряники и ршительно игралъ съ нимъ, какъ съ куклой. Увидавъ слезы своего любимца, онъ не выдержалъ:

— Господа, — крикнулъ громко Калининъ:- я скажу, что это я сдлалъ; я во всякомъ случа прихожусь пятымъ и съ хвоста, и съ рыла, значитъ мн на роду написано быть сегодня выдраннымъ. Но если мн когда-нибудь попадется подлецъ, который это сдлалъ, то я ему вс ребра переломаю. Слышите вы!

Мы еще не успли отвтить на эту импровизированную рчь, когда вошли директоръ, инспекторъ и Гро. Директоръ сощурился и сквозь очки разсмотрлъ грязь, даже понюхалъ ее и потомъ обратился къ намъ:

— Кто это сдлать? Совтую признаться; собственное сознаніе въ вин заставить меня смягчить наказаніе.

— Это я сдлалъ, — бодро отвтилъ Калининъ.

— Для чего ты это сдлалъ? — спросилъ директоръ и удивился, зная, что Калининъ велъ себя хорошо.

— Самъ не знаю, глупость нашла.

Калининъ не смигнулъ.

— Это не онъ, это не онъ сдлалъ, — раздался голосокъ любимца Калинина; то же повторили за нимъ и другіе голоса;- онъ говоритъ на себя, чтобы весь классъ не скли.

Директоръ нахмурился и смрялъ глазами господина Гро; тотъ поблднлъ, какъ полотно, и, кажется, готовъ былъ разорвать Калинина на клочки.

— Зачмъ же ты на, себя говоришь! — сказалъ директоръ:- если ты этого не длалъ, то ложью ты покрываешь негодяя и избавляешь его отъ заслуженнаго наказанія.

— Разв каждый пятый въ класс негодяй, господинъ директоръ? — дерзко спросилъ Калининъ, и по его лицу пробжала отважная и вызывающая русская усмшка.

— Я этого не говорю, вспылилъ директоръ:- но негодяй признался бы.

— Негодяй не признался бы, а я потому и признаюсь, что я не негодяй; на меня просто глупость нашла, и, значитъ, вы меня можете наказать, не трогая всего класса.

— Заботиться о класс не твое дло. Мы, вроятно, больше и лучше тебя умемъ заботиться о немъ, — горячо заговорилъ директоръ. — Тебя нужно бы высчь за дерзости, он важне твоего поступка. Кто видлъ, какъ ты сыпалъ песокъ?

— Никто не видалъ.

Ложь была очевидна; надо было или простить весь классъ, или высчь Калинина. Поговорили, пошептались между собою училищныя власти и повели Калинина на скуцію. Гро, которому пришлось выслушать множество колкостей отъ директора, былъ въ ярости.

— Вы думаете, — сказалъ онъ намъ гнвнымъ и презрительнымъ тономъ: — что этотъ негодяй, gamin, считающій ни за что сченье и стыдъ, хорошо поступилъ? Вы ошибаетесь: онъ отвратителенъ со своимъ поступкомъ! Кто считаетъ ни за что стыдъ и не трепещетъ передъ розгою, тотъ неисправимый мерзавецъ!

Калининъ возвратился съ сченья блдный, но на его глазахъ не было признака слезъ; онъ прошелъ на свое мсто, не взглянувъ на Гро, и, повидимому, былъ спокоенъ. Гро посмотрлъ на него съ негодованіемъ и искривилъ свои губы въ гадкую улыбку и какъ-то тревожно гримасничалъ и кривлялся. Это всегда бываетъ съ провинившимися людьми, если правый молчитъ передъ ними и предоставлетъ имъ самимъ судить о своемъ поступк.