Чтение онлайн

Терра сильно вздрогнул. Услышать это от простака! Терра отодвинулся в тень до самой стены и тут лишь вспомнил, что истина не так проста.

– Что вы понимаете!
– пробормотал он.

А Толлебен тоже про себя:

– Но Алиса? При чем же тут Алиса?
– Видно было, что он боязливо старается распутаться во всех этих тайнах. Пауза.

– Она святая, - сказал Терра.

– Мы святых не знаем, - возразил протестант.

– Нет, знаем. Это те, что не ведают страха человеческого. Хотя и сказано: не противься злу, но святость в том, чтобы все-таки ему противиться.

Растерянность, испуг, - но внезапно удивительнейшая перемена, как будто вмешательство властной руки, и на черты Толлебена легла тишина.

– Мы не выбирали своего пути, он был нам предначертан, - промолвил он. Ибо он был под властью непознаваемой женщины и невыполнимого долга и покорствовал судьбе.

– Я не могу сам договориться с женой. Ничего не поделаешь, - кротко признал он.
– Вы только скажите ей: что я должен сделать, то и сделаю. Что именно? Она лучше знает.
– Насколько мыслимо еще смиреннее, но запинаясь, словно с трудом додумывая что-то: - Если потребуется жертва...

Терра тихо повторил:

– Если потребуется жертва...

– Я скорее погибну за отечество...

– ...погибну за отечество.

– ...чем решусь до конца узнать его.

Оба еще шевелили губами, когда уже перестали говорить; тишина показалась им чудовищной.

Затем Толлебен пожал руку Терра и ушел, словно сам был тем неведомым, что шел крестным путем.

Терра поглядел ему вслед, хотел крикнуть: "До пятницы! Теперь вы вдвойне дали мне слово!" - но только поглядел ему вслед.

И вдруг кинулся прочь.

Разогретый асфальт, запах горелой пыли; даже во время быстрой езды на Кенигсплац Терра не мог отделаться от запаха гари. На пороге красного здания сердце у него забилось; ему пришлось остановиться, чтобы перевести дух.

Белый зал, оштукатуренная стена, перед ней за длинным столом черные фигуры, уродливые, карикатурные фигуры, не в меру ожиревшие или совсем высохшие, между двумя апоплексическими лицами непременно одно испитое. Офицеры с высокопарной грацией звякали шпорами перед одним из чудовищ: "Господин директор!", затем чопорно и презрительно опускались рядом с ним на жесткий стул. На этот раз ему не дали глубокого кресла! Умышленно не дали! Военная суровость, - его посадили у голой стены, так у него вид был импозантнее!

– Не угодно ли сигару, господин граф?
– с нарочитой грубостью, смущенно и фальшиво спросил промышленник и добавил: - Подарок моего друга Памстея из стального треста, американского миллиардера, господин граф! Сегодня вместе завтракали.

– Завтракали? Очень хорошо, - повторил офицер, убежденный, что эта мразь непременно должна днем обедать, и притом картофельным супом. Тем сильнее подчеркивал он собственное тонкое воспитание. Директору стало невмоготу.

– После войны мы возьмем дело в свои руки, господин граф!

– Превосходно, господин директор.

– У вас здесь мертвечина какая-то!

Граф Гаунфест, уклончиво:

– Вы не знаете, кто тот молодой брюнет, что стоит подле господина председателя Плоквурста?

– Гедульдих. Его секретарь. Что вы в нем нашли?
– Тупое недоумение отца семейства.

Молодой Гедульдих почуял что-то и, прищурясь, послал в ответ иронический взгляд, полный соблазна. На графа Гаунфеста после этого стало так неприятно смотреть, что промышленник в ужасе отодвинулся. Председатель Плоквурст тоже был явно шокирован, глаза у него налились кровью; он одернул своего секретаря, потом возвысил голос.

– Какова же основная цель?
– взревел он.

– Скорее ринуться в бой, - прогнусавила офицерская головка, насаженная на длинную вилку.

– Захватить колонии!
– крякнул один из директоров правления.

– Неверно!
– заревел Плоквурст.

– Всыпать моему приятелю Пейцтеру, - заявил обер-адмирал собственной персоной.

Какой-то череп изрек:

– Необходима диктатура.

– Нет, не то!
– ревел Плоквурст, меж тем как все что-то выкрикивали наперебой.

– Боевой дух!
– крикнул Гаунфест, изгибая бедро в сторону молодого Гедульдиха.

– Отмена налогов!
– раздавалось со всех сторон; и кваканье совершенно голых, круглых, как шар, черепов: - Контроль над всем мировым хозяйством!

Председатель Плоквурст загремел в охрипший колокольчик.

– Чушь!
– взревел он; и когда шум стих: - Все это очень хорошо, ну, а если вдруг не выгорит...

– Я воспрещаю высказывать подобные сомнения в моем присутствии!
– резко прозвучало из высокого форменного воротника.

– Чушь!
– повторил Плоквурст.
– Основная цель, - прорычал он, утихомирить рабочих, разнести профессиональные союзы!

– И я то же говорил!
– закричали все промышленники. Это было слишком важно для каждого из них, чтобы рискнуть выговорить это вслух.

– Еще десять лет, - рычал Плоквурст, - и профессиональные союзы одолеют нас, нам тогда крышка. А потому хватит церемоний: война, да поживее. Голод дело неприятное, в эпидемиях тоже хорошего мало, но мы представляем слишком серьезные интересы, сантименты нам не к лицу.

– Совершенно справедливо!
– Решительно, со скорбным оттенком.

– Действовать прямо и наверняка, чего же гуманнее!
– подтвердил Плоквурст.
– Потом будем восстанавливать, тут-то и начнется наш расцвет! Победа или поражение, нам безразлично. Наш враг - рабочая сволочь.

Тут всеобщая решимость приняла радостный оттенок. Но не у военных, вернее, не у всех; задумчивая добродушная физиономия произнесла:

– Кроме интересов, я помню еще о людях, кроме вас, господа, еще о нации.

– Мы все настроены националистически!
– закричали те.

– Строго националистически!
– заревел председатель Плоквурст. Национальная вражда необходима, иначе откуда возьмутся дела!

Добродушная физиономия решилась на такое энергичное вмешательство, какое только казалось ей возможным:

– Дела за счет жизни ваших соотечественников? Фи, господа!
– Тишина. Ропот.

Наконец Плоквурст:

– Я беспрерывно слышу: фи! Если бы я не видел, что самые большие звезды навешаны именно на этом господине, я бы сказал: ваше превосходительство, тут вы ни черта не смыслите. Это не по вашей специальности. Занимайтесь военными смотрами!