Город Мечтающих Книг
Шрифт:
— Но… — театрально продолжал Гольго, — знает ли он наши имена?
— Нет! — ответил ему хор.
— Как мы это исправим?
— Ормованием! Ормованием! Ормованием! — хором ответило собрание.
Гольго повелительно взмахнул рукой, и крики замерли.
— Пусть выступит первый! — приказал он.
От волнения я плотнее завернулся в плащ. Вперед вышел маленький желтоватый книжнец и, откашлявшись, дрожащим голосом продекламировал:
И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя«Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,Поздний гость приюта просит в полуночной тишине —Гость стучится в дверь ко мне».Минуточку, минуточку, я же знаю! Этот ритм ни с чем не перепутаешь. Это неповторимый шедевр замонийской мрачной лирики, это же, это же…
— Ты Пэрла да Ган! — воскликнул я. — Строфа из «Вещей птицы»! Шедевр!
— Проклятье! — выругался книжнец. — Надо было взять не такое известное стихотворение!
Но он просто сиял от гордости, что его так быстро отгадали. Остальные книжнецы из приличия похлопали.
— Это было легко! — сказал я.
— Следующий! — вызвал Гольго.
Передо мной возник зеленоватый книжнец, подмигнул мне и весело пропел:
Бушует кровь в его котле,Под обручем бурлит,Вскипает в кружках на столеИ души веселит.Недаром был покойный ДжонПри жизни молодец, —Отвагу подымает онСо дна людских сердец.Он гонит вон из головыДокучный рой забот.За кружкой сердце у вдовыОт радости поет…Гм… Застолье. Питейное стихотворение. И не просто стихотворение, а песня. Та самая, единственная…
— Берс Норберт! — воскликнул я. — Окончание баллады о «Старом Джоне»!
Еще раз подмигнув мне напоследок, Норберт откланялся. Бурные аплодисменты.
— Следующий, — опередил я Гольго. Моя уверенность росла. Да и ормование начинало доставлять удовольствие.
Важно ступая, из толпы вышел пурпурный книжнец. Склонив с философским видом голову и сделав задумчивое лицо, он произнес:
— Быть или…
Не успел он сказать третье слово, как я обвиняющее ткнул в него пальцем и крикнул:
— Мишерья Пилукс!
Да, конечно, монолог «Быть или не быть» всем набил оскомину, хотя моя догадка была выстрелом вслепую, ведь у многих поэтов строфы начинались с «быть». Однако к моему недоумению книжнец пристыженно кивнул и освободил место. В яблочко! Это был действительно Мишерья Пилукс, я отгадал верно — и всего по двум словам. По общине книжнецов прокатился шепоток, некоторые одобрительно зациркали зубами.
— Следующий! — вызвал Гольго.
В первые ряды протолкался приземистый книжнец нежно-голубого оттенка. Кое-кто захихикал, когда он стал передо мной, он же торжественно возвестил:
Отныне плащ мой фиолетов,Берета бархат в серебре:Я избран королем поэтовНа зависть нудной мошкаре.Меня не любят корифеи —Им неудобен мой талант:Им изменили лесофеиИ больше не плетут гирлянд.Ха! Такое мог написать только тот, кто сам себя в стихах объявил гением.
— Сегорян Ивенирь! — воскликнул я.
Так оно и шло одно за другим. Ибрик Генсен, Вепа де Лого, Алинг д'Агьери, — я всех угадывал. В который раз с тех пор, как попал в катакомбы, я поблагодарил крестного за обширные познания в замонийской литературе, которые он вдолбил в меня когда-то.
Тут я увидел перед собой книжнеца цвета кожаного переплета, который вскричал:
— О, прочь из Драконгора навсегда!Плыву отныне над землею бренной,И все мои деянья без трудаМеня покроют славою нетленной.Ого, драконгорская поэзия! Становится все легче и легче. Имя автора не вспомнилось сразу, но, конечно же, я знаю все, что когда-либо было написано дома.
Прославиться! Пусть сбудется мечта!Да стану я поэтом масс широких!Все классы вознесут меня тогдаНа пьедестал и статус полубога…Постойте-ка! Я даже лично знаю автора, он когда-то читал мне как раз эти строфы. Ну, разумеется, это же прощальная ода Овидоса Стихограна, написанная на уход из Драконгора. Он продекламировал его всем драконгорцам с видом глубокого убеждения, что в Книгороде его ждут успех и слава. Мне и во сне бы тогда не приснилось, что я увижу его в одной из ям на Кладбище забытых писателей.
О, Книгород! И жажду тесных уз!О, ты, гнездо писателей богатых!О, Город Книг Мечтающих! В союзВступлю с тобой — и буду верен свято! [13]13
Перевод Н. Эристави.
Далее следовали еще 77 строф, воспевавших все прелести жизни свободного художника и плоды славы, которая, без сомнения, ожидает в Книгороде молодого писателя, но мне хотелось избавить от них и книжнеца, и его соплеменников, поэтому я сказал:
— Ты Овидос Стихогран.
— Да уж, это было нетрудно, — усмехнулся книжнец. — Сразу стало понятно, что ты его знаешь. Про Стихограна тебе известно больше, чем мне. Возможно, даже скажешь, почему он так давно ничего не публиковал? Он трудится над большим произведением?
Бедняга посвятил свою жизнь Овидосу Стихограну. Неужели я должен сказать ему в лицо, что больше нечего ожидать, кроме экспромтов на потребу туристам? У меня просто духу не хватило.
— Вот именно. Он… эээ… окопался и работает над очень большой вещью.
— Так я и думал, — ответил книжнец. — Он еще станет великим. — С этими словами он удалился.
Его место занял исхудалый книжнец с серой, как гранит кожей, и серьезно произнес:
Тома здесь громоздятся друг на друга,Покинуты и прокляты навеки…Слепые окна, призраки, недуги,Зверье, жестокость… жалкие калеки!Молчанье, привиденья. И веками —Хотя бы стон, хотя б единый вздох!Безумье лишь одно шуршащими шагамиВ забытом светом замке Тенерох!Тут они меня поймали. Этого стихотворения я не знал. Речь в нем, очевидно, шла о Тень-Короле, а я не знал ни одного автора, который решился бы разрабатывать этот образ — кроме Канифолия Дождесвета, а тот стихов не писал.
Гадать не имело смысла. Существовало сотни молодых авторов, произведений которых я не читал. И я признался:
— Понятия не имею. Я не знаю твоего имени. Как тебя зовут?
— Меня зовут Канифолий Дождесвет, — ответил книжнец.
— Не может быть! Канифолий Дождесвет написал только одну книгу. «Катакомбы Книгорода». А ее я прочел совсем недавно. Там нет ни одного стиха.