Чтение онлайн

Жилая часть поместья располагалась на самой высокой точке острова Йо — массивной скале, нависающей над обманчиво спокойными водами океана. Скала из себя представляла точную копию гигантского орлиного клюва, вспоровшего собой пустоту. Только что я заглядывала вниз, через каменный парапет, раз уж газонная лужайка так удобно была разбита прямо на скале. И от понимания, что под скальной породой бьётся о камни вода, мне было здорово не по себе.

Отсюда открывался восхитительный вид на причал и пляж, куда с площадки напрямую вела широкая длинная лестница с безопасными низкими ступенями. Краски неба и океана играли друг с другом в нежную порывистую чехарду, перебрасывая друг другу самые неожиданные оттенки — розовые, сиреневые, изумрудные, золотые, бронзовые… Это смотрелось потрясающе, словно я поселилась на краешке гигантского цветного калейдоскопа!

Сам дом снаружи впечатлял только вычурной отделкой. Просторный двухуровневый особняк из серебристых термоплит, с широкими террасами на обоих этажах и конусовидной крышей. Он был целиком выкрашен ярко-алой краской, местами уже выцветшей, кстати. Из-за этого в свете солнца казалось, будто стены облили кровью и размазали тряпкой, пытаясь небрежно оттереть следы преступления.

Управляющий наконец завершил суету с расположением рабского отряда — делал он это так придирчиво, будто начальник армейского взвода на параде перед высшим руководством, — и подошёл ко мне, поглядывая как-то… воодушевленно, что ли. После инцидента с падением на лестнице его страх передо мной заметно убавился, а в глазах проступало новое чувство.

Надежда.

— Госпожа, — начал он, привычным движением становясь на колени, — новоприбывшие рабы стоят в левой тройной шеренге, в порядке качества физических данных. Первая шеренга — высокосиловая. Вторая и третья — соответственно, средне- и малосиловая.

— А с другой стороны кого поставил? — спросила я, жестом показывая, чтобы управляющий встал и разговаривал со мной нормально, на одном уровне.

Вопрос рабского коленопреклонения надо будет хорошенько обдумать. Мне не нравилось, когда разумные существа унижались, ползая по земле и пачкая колени. Не говоря уже о том, что таким немолодым рабам, как Лизен, это было ещё и физически нелегко.

— Госпожа? — пожилой раб поднялся и с еле слышным кряхтением потёр поясницу, стараясь это делать незаметно.

— Ты сказал, что новички в левой тройной шеренге. Значит, есть ещё и правая.

— Да, госпожа… Я позволил себе смелость выстроить во вторую тройную шеренгу бывших рабов госпожи Задаки.

Глянув на лужайку, где ровными рядами замерли две группы рабов, я уныло вздохнула. Надежда на то, что в самом поместье лишних ртов окажется не так много, как тех, что прибыли из резервации, не оправдалась. По размерам обе группы казались одинаковыми.

— Сколько их тут?

— Тут — сто двадцать две единицы, госпожа!

— Почему так много? — простонала я, откидываясь на спинку кресла и прикрывая лицо рукой.

— Это сельскохозяйственное поместье, госпожа, — пояснил Лизен. — Уход и переработка миртошки и йанана требует много ручной работы. Очень уж нежные плоды, элитные… даже в Чертоги самой Госпожи Островов поставляем! А значит, тут требуется много садово-полевых рабов.

— О? — немного воспряв духом, я заинтересованно выпрямилась. — И каков доход?

— В хорошие урожайные сезоны чистая прибыль за год доходила до полутора миллиона тигарденских зир, госпожа. То есть… около миллиона ЗССР-баллов.

— Ну, это в хорошие годы, — отмахнулась я. — Лучше скажи, сколько за последний год выручили.

Тяжкий вздох управляющего говорил сам за себя.

— Чуть больше трехсот тысяч баллов, госпожа… Но в этом году есть надежда на хороший доход. После неурожайного года всегда так. Сад отдохнул и завязалось много плодов. Жаль, что прежняя хозяйка совсем не интересовалась хозяйством… все средства вкладывала в приобретение и дрессировку рабов для Тигарденских Игр. И на ставки… Но ей не везло.

— Понятно. Придется нам с тобой, Лизен, хорошенько потрудиться, чтобы вернуть хорошие времена… — поскучнев, я побарабанила пальцами по подлокотнику кресла и снова посмотрела на заполонившую всю лужайку толпу.

Жаль, конечно, но мечта о собственном маленьком ксенозаповеднике отодвигается на неопределенное время. До тех пор, пока в поместье не наладится стабильный доход, чтобы прокормить целую армию рабов…

— Так, значит, говоришь, мне досталось вместе с островом ещё сто двадцать две единицы голодных ртов?

— Не совсем, госпожа, — осторожно ответил управляющий.

Я уставилась на него, чувствуя новый подвох.

— Что значит — не совсем?

— В поместье сто двадцать две единицы рабов… если не считать Шеда и… забыванцев, госпожа.

Лизен проговорил последние слова очень тихо. Было заметно, что он при этом с усилием преодолевает глубокий внутренний запрет и въевшуюся в подкорку боязнь возмездия за упоминание темы-табу.

— Это ещё кто такие? — нахмурилась я. — Рассказывай.

С облегчением выдохнув, он пустился в объяснения:

— Забыванцы — это те рабы, о которых забыли, госпожа. Когда наказанием за непростительные проступки становится приказ «Видеть тебя больше не желаю», и провинившегося сажают на цепь в камерах нижних пещер без права напоминания о нем госпоже. Он обречён бесконечно ждать… и слушать завывания тех, кто потерял свой разум в окружающей тьме и одиночестве. И если госпожа сама о рабе больше не вспомнит, то он остаётся в пещерах до самой смерти.

Я содрогнулась, представив описанную картину.

— И сколько же таких забыванцев сейчас находится там?

— Мы давно не инспектировали нижние пещеры, госпожа, — задумался Лизен. — Проверяем, нет ли умерших раз в три месяца и оставляем им запас еды на следующий трехмесячный сезон… По последним данным из живых в пещерах находилось восемь забыванцев. Сейчас, возможно, их уже семеро, потому что один был очень слаб, да и стар уже…

Первым порывом было вскочить и немедленно побежать в пещеры, но это было бы чересчур импульсивно. В каком состоянии окажутся те, кто провел уйму времени в заточении? Как бы не оказалось, что на волю выйдут восемь безумцев, готовых отгрызть даже протянутую руку помощи. И забывших, что такое благодарность.

Забыванцы… Точнее и не назовешь.

В прошлом я была одной из лучших студенток на ксенобиологическом факультете. Так скажем, не последняя в топовой десятке. И память у меня всегда отличалась своей феноменальной вместимостью — если ставилась задача что-то в нее вложить….

Отлично запомнилось несколько абзацев из теории психологических аномалий, описывающих поведение животных и разумных существ в условиях сенсорной депривации. В течение года подобной изоляции у них появлялись все признаки нейроповреждений мозга, а подопытные добровольцы утверждали ещё на стадии первого месяца, что видят галлюцинации, теряют счёт времени и ориентацию. Некоторые из тех, что психологически были послабее — в основном экстраверты, — испытывали невыносимую депрессию и желание биться головой об стены. И это при том, что они твердо знали, что их заключение временно. А что происходит в голове тех, кто отчаялся и потерял себя во тьме настолько, что перестал быть разумным?