Чтение онлайн

— Что за камень?

— Кварц, дядя Юферов.

— Молодец, Воробей-охотник. Кварц — это первейший спутник золота. В кварцевых жилах металл вкраплен. Как-то на Белой горе — приисковый участок такой есть — подобрал я камень пуда на два, смотрю — в изломе блестит, раздробил его, промыл и добыл граммов двести золота. На крупных приисках, там, где имеется рудное месторождение металла, существуют специальные бегунные фабрики. На этих фабриках камень дробят, перемалывают, отделяют от металла.

Саня жадно впитывал в себя все эти рассказы. Окончательно освоившись, он пользовался каждым случаем, чтобы спросить о чем-либо у Юферова, Нины, Муравьева. Только к Николаю Владимировичу он не подходил, побаиваясь, как бы начальник экспедиции не понял всей правды. Но Воробьев больше не расспрашивал ребят. Объяснения Сани показались геологу вполне правдоподобными. Послать сына километров за двести пятьдесят — было похоже на Дашуту, старавшегося воспитать в сыне выносливость, умение преодолевать трудности.

Разведчики часто мечтали о будущем. Разговор обычно начинался между Ниной и Воробьевым, а затем становился общим. Сидя вечером у костра после тяжелого похода, хорошо помечтать о днях, когда в самых глухих уголках тайги лягут широкие дороги, возникнут города и поселки. Воробьев пользовался свободным временем, чтобы рассказать разведчикам о великих стройках Родины, о том, для чего нужны драгоценные металлы, разыскиваемые разведчиками.

Ярко пылает пламя костра. От его света еще гуще становится сумрак ночи. Где-то рядом пофыркивают спутанные кони, доносится позвякивание колокольчиков на шеях оленей. Николай Владимирович рассказывает разведчикам о днях битвы на волжских берегах, участником которой ему пришлось быть.

— Теперь Волгоград восстановлен. На руинах, оставшихся после боев, вырос прекрасный город, вечный памятник доблести советского народа.

Большаков набивает свою трубку-носогрейку. Он любит слушать рассказы об Отечественной войне, и сам непрочь вспомнить дни, когда водил партизанский отряд по таежным тропам. Правда, было это давно, во время гражданской войны, но в памяти проводника все эти события хорошо сохранились. Он даже узнает сопки, реки, ключи, которые ему довелось видеть больше трех десятков лет назад. Рядом с проводником сидят Саня и Виктор. Лица мальчиков задумчивы. Наверное, они видят себя сейчас в блиндажах и окопах смелыми солдатами. Юферов, Вавилов, Нина — все под впечатлением рассказа. Николай Владимирович доволен. Значит, эта сама собой возникшая беседа не напрасна.

— тихо запела Нина, и песня, раздвигая темные стены леса, плывет вместе с искрами костра, медленно взлетающими над деревьями. Она задумчиво смотрит на Виктора через разделяющее их пламя.

— Витя, скажи, о чем ты сейчас думал? — обращается Нина к мальчику, оборвав песню.

— Я?.. — встрепенулся Виктор.

— Да, вот сейчас, перед тем как я тебя спросила.

— Я хочу, чтобы вы меня взяли с собой в экспедицию.

— И все?

— Нет! — приподнявшись, сказал Виктор. — Я хочу найти настоящий самородок, вот такой, — он развел руками, — с оленя, а потом еще один, хоть малюсенький.

— Для чего ж тебе малюсенький, если будет другой, с целого оленя? — подтолкнул его Саня.

— В самом деле, зачем тебе такие самородки? Хотя бы тот, с оленя, уж очень большой, — заинтересовался Воробьев.

— Я отвез бы его в Москву, в Кремль, — выпалил Виктор, застеснялся, опустил глаза и добавил вполголоса: — Пусть на него построят самый большой, самый красивый дом в Волгограде.

— А малюсенький зачем?

— Я купил бы на него себе бинокль, — глядя в костер, тихо ответил Виктор.

Воробьев молча снял висевший через плечо на тонком ремне артиллерийский бинокль, подал его мальчику. Виктор взял бинокль, еще не понимая, зачем его дали ему.

— Это тебе за красивую мечту, дружок, а в экспедицию я не могу тебя взять, не проси.

— Что вы сделали, Николай Владимирович! — шепнул Юферов. — Такой замечательный бинокль... разве можно?

— У вас есть, а я возьму экспедиционный, обойдемся. — Воробьев взял Юферова под руку, отошел к палатке, чтобы не мешать Виктору вволю насмотреться на подарок.

Наутро караван тронулся в путь и вечером подошел к стану третьей бригады оленеводческого совхоза. Еще за несколько километров до него стали встречаться олени, пасущиеся на склонах гор, где зеленовато-белым бархат том выделялись лужайки мха-ягеля. Олени не пугались людей. Подняв увенчанные раскидистыми рогами головы, они смотрели в сторону каравана большими красивыми глазами. У многих из них не было рогов.

— Важенки, — пояснил Урангин. — Рога только у самцов растут. Видите, оленята!

Под тенью большого дерева стояли две важенки, около них паслись длинноногие, рыжеватые оленята. Привлеченные звуками колокольчиков, они с любопытством выглядывали из-за маток. В стороне спокойно пасся большерогий самец.

— Оленята, оленята! — Нина, протянув руку, пошла к ним.

— Не ходите, хозяин рассердится, — остановил ее Урангин.

— Какой хозяин? — оглянулась девушка.

— А вот, видите? — Урангин показал на рогача-самца. Тот, сделав несколько решительных шагов навстречу радистке, склонил голову и, сердито пофыркивая, ударял копытом о мягкий покров мха. Важенки, встревоженные приближением Нины, медленно пошли в сторону. Одна из них подталкивала носом олененка, то и дело останавливающегося, чтобы взглянуть на людей.

— Ого, какой сердитый! Охраняет! — девушка снова присоединилась к каравану.

Где-то впереди залаяли собаки, им отозвался Хакаты, Юферов взял его за ошейник. Завидев оленей, Хакаты взвизгивал, рвался к ним, видимо, принимая их за диких животных. Антип Титыч едва удерживал сильного пса. Урангин сбросил с плеча карабин и что-то высматривал в большом стаде оленей, пасшихся в полусотне метров от тропы. Своего верхового оленя он передал одному из проводников и теперь шел рядом с Большаковым впереди каравана. Следом за ним шли Воробьев, Юферов и Нина, с интересом разглядывавшая животных. Вдруг резкий пронзительный свист прорезал воздух. Олени испуганно вскинули головы. Один из них, вырвавшись из середины стада, стремительно бросился в глубь леса. Урангин вскинул карабин. Гулко грянул выстрел, и олень, как бы споткнувшись, упал на передние колени, перевернулся и остался недвижимым. Движение каравана приостановилось.

— Зачем домашний олень стрелял? — спросил внезапно появившийся из-за деревьев приземистый, широкоплечий человек, в короткой куртке, с ружьем в руках. Остановившись в пяти шагах, он строго оглядел разведчиков и, задержав взгляд на Урангине, шагнул к нему, протягивая руку. Его широкое смуглое лицо озарилось радостной улыбкой.

— Олонго!

— Ультенай, здорово! — Урангин, пожав руку оленевода, показал в сторону убитого оленя. — Я стрелял. Согжой!

— А, хорошо. Метко бьешь. — Взгляд его черных внимательных глаз вопросительно остановился на экспедиции. Урангин, коротко объяснив, кто перед ним, представил его разведчикам.