Чтение онлайн

Г. Знаменскій, какъ только узналъ цль посщенія Анфиса Ивановны, тотчасъ прочелъ ей письмо Общества усмиренія строптивыхъ животныхъ и статьи газетъ о морскихъ чудовищахъ и сверхъ того далъ ей честное слово что какъ только получитъ отъ Вольфа книги о крокодилахъ, то тотчасъ же явится къ ней почитать объ нихъ, и кончалъ тмъ что появленіе крокодила въ Грачевк есть великое бдствіе грозящее превратить данную мстность въ пустыню.

Анфиса Ивановна все это выслушала и вдругъ почувствовала что ей какъ будто что-то подкатило подъ сердце, почему въ ту же минуту оставила г. Знаменскаго и прямо отправилась къ земскому фельдшеру Нарьюту. Осмотрвъ старуху, фельдшеръ объявилъ ей что относительно ея здоровья положительно нтъ никакой опасности, что у нея просто легонькое спазматическое состояніе аорты и что онъ дастъ ей амигдалину, отъ котораго все это пройдетъ; относительно же крокодила Нарьютъ высказалъ свое удивленіе что Мелитина Петровна продолжаетъ купаться и именно на томъ самомъ мст гд онъ постоянно появляется. При этомъ онъ совершенно основательно замтилъ что если крокодилъ намревался поглотить Асклипіодота, мущину довольно рослаго и плотнаго, то по всей вроятности поглотитъ даму для него будетъ несравненно легче, не говоря уже о томъ что тло Мелитины Петровны, какъ вообще дамское, безъ сомннія нжне и слаще грубаго тла Асклипіодота. Анфиса Ивановна приняла капли, но услыхавъ что крокодилы глотаютъ людей, поспшила ухать отъ фельдшера и снова завернула къ священнику отцу Ивану.

Къ счастію на этотъ разъ она застала его дома. Но Анфиса Ивановна была уже такъ настращена что даже не обращала ни малйшаго вниманія на успокоительныя рчи отца Ивана и только твердила что въ появленіи крокодила она усматриваетъ гнвъ Божій и что этого всего еще мало по грхамъ вашимъ, такъ какъ куда вы посмотришь повсюду пьянство, развратъ; жены бросаютъ мужей своихъ, мужья женъ; дти колотятъ родителей; повсюду поджоги, воровство….

— Все это такъ, перебилъ ее отецъ Иванъ, — но все-таки исторія о крокодил преувеличена, а я увренъ что это просто былъ сомъ. Въ вашей рк, продолжалъ онъ, — сомовъ очень много. Мн случалось ловить сомовъ пуда въ четыре и боле и я самъ не разъ видлъ какъ сомы ловили и глотали не только утокъ, но и гусей.

— Да вдь вашъ же сынъ, твердила Анфиса Ивановна, — разказывалъ что видлъ крокодила а что насилу даже уплылъ отъ него….

— У страха глаза велики, утшалъ отецъ Иванъ. — Сынъ мой малый трусоватый и очень не мудрено что со страху принялъ сома за крокодила….

— А дьячка-то за косичку тоже сомъ вытащилъ?

Тутъ ужъ отецъ Иванъ ничего не могъ сказать и невольно замолчалъ.

На возвратномъ пути изъ села Рычей въ свою усадьбу Анфиса Ивановна встртила Ивана Максимыча. Онъ шелъ по дорог и подгонялъ прутикомъ корову еле-еле тащившую ноги.

Иванъ Максимычъ былъ старикъ лтъ пятидесяти, съ краснымъ носомъ и прищуренными глазами. Когда-то при откупахъ служилъ онъ цловальникомъ, въ настоящее же время занимается портняжествомъ и торговлею мясомъ, поставляя таковое окрестнымъ помщикамъ. Прежде ходилъ въ длиннополыхъ сюртукахъ, въ настоящее же время вслдствіе проникнувшей въ село Рыча цивилизаціи, и нкоторымъ образомъ повинуясь и правиламъ экономіи, носитъ коротенькіе пиджаки и въ тхъ же видахъ заправляетъ панталоны за сапоги. Водки однако, какъ бы слдовало человку цивилизованному, Иванъ Максимычъ не пьетъ, и почему суждено ему таскать при себ красный носъ — остается тайной. Нтъ ни одного человка въ околодк, нтъ ни одного ребенка который не зналъ бы Ивана Максимыча. Онъ всегда говорилъ прибаутками, часто употреблялъ въ разговорахъ: съ волкомъ двадцать, сорокъ пятнадцать, вс кургузые, одинъ безъ хвоста т. п. И поэтому какъ только бывало завидятъ его идущимъ въ фуражк надтой на затылокъ, такъ сейчасъ же говорили: «Вонъ съ волкомъ двадцать идетъ!» Иванъ Максимычъ былъ мстною ходячею газетой. Рыская по всмъ окрестнымъ деревнямъ и разыскивая коровъ доживающихъ послдніе дни свои съ гуманною цлію поскоре покончить ихъ страданія, онъ все видлъ и все зналъ, разказывалъ все виднное и слышанное довольно оригинально и потому болтовня его слушалась довольно охотно, хотя и была однообразна.

Увидавъ Ивана Максимыча, Анфиса Ивановна приказала кучеру остановиться.

— Слышалъ? проговорила Анфиса Ивановна, подозвавъ къ себ Ивана Максимыча.

— Насчетъ чего это? спросилъ онъ, снимая фуражку и подходя къ тарантасу.

— О крокодил-то?

— О, насчетъ крокодильныхъ дловъ-то! проговорилъ онъ, заливаясь смхомъ, причемъ глаза его сузились еще боле, а ротъ растянулся до ушей, обнаживъ искрошенные зубы. — Вотъ гд грха-то куча! Большущій вить, желтопузый, съ волкомъ двадцать!…

— Какъ? подхватила Анфиса Ивановна. — Разв ихъ двадцать?

— Сорокъ, пятнадцать, вс кургузые, одинъ безъ хвоста…

— Кургузые?… разв ты видлъ? добивалась Анфиса Ивановна.

— Вотъ грха-то куча! продолжалъ между тмъ Иванъ Максимычъ, даже та не подозрвая ужаса Анфисы Ивановны. — Должно ухарскій какой-нибудь!… Вдь этакъ чего добраго, крокодилъ-то пожалуй насчетъ проглачиванія займется… и всхъ насъ-то!..

Анфиса Ивановна махнула рукой и приказала хать. Домой Анфиса Ивановна воротилась чуть живая, и несмотря за то что по прізд приняла тройную порцію капель, она чувствовала что сердце ея совершенно замираетъ. Она бросилась въ комнату Мелитины Петровны чтобы хоть отъ вся почерпнуть что-либо успокоивающее, но Мелитина Петровна, увидавъ тетку съ чепчикомъ съхавшимъ съ затылка и съ шалью тащившеюся по полу, только расхохоталась и ничего успокоительнаго не сказала.

Анфиса Ивановна легла спать, положила возл себя горничную Домну, а у дверей спальни лакея Потапыча, чего прежде никогда не длала, и несмотря на это долго не могла заснуть, а едва заснула какъ тутъ же изъ-подъ кровати показался крокодилъ и, обвивъ хвостомъ спавшую на полу Домну, приподнялъ свое туловище по направленію къ кровати и разинувъ огненную пасть проглотилъ Анфису Ивановну!

Участокъ Анфисы Ивановны былъ не особенно большой, но за то на немъ было все что вамъ угодно: и заливные дуга, и лсъ, и прекрасная рка изобиловавшая рыбой и превосходная глина изъ которой выдлывались горшка почитавшіеся лучшими въ околодк, а земля была до того плодородна что никто не запомнитъ чтобы на участк Анфисы Ивановны былъ когда-нибудь неурожай. Домикъ Анфисы Ивановны былъ тоже небольшой, но онъ смотрлъ такъ уютно, окруженный зеленью сада, что невольно привлекалъ взоръ каждаго прозжавшаго и проходившаго. Въ саду этомъ не было на одного чахлаго дерева, напротивъ все задорилось и росло самымъ здоровымъ ростомъ, обильно снабжая Анфису Ивановну и яблоками и грушами, и вишней… Люди склонные къ зависти ругали Анфису Ивановну на чемъ свтъ стоитъ.

— Вдь это чортъ знаетъ что такое, прости Господи! горячились они. — Ну посмотри сколько яблоковъ, сколько вишни! У меня въ саду хотъ бы одна вишенка, а у этой старой карги вишня осыпная!… А какова пшеница-то!.. И на кой чортъ, спрашивается, ей все это нужно!…

Но Анфиса Ивановна даже и не подозрвала что яблоки ея пораждали всеобщую зависть и жила себ преспокойно въ своей Грачевк, окруженная такими же стариками и старухами какъ и она сама.

Анфиса Ивановна была старушка лтъ семидесяти, маленькаго роста, сутуловатая, сухая, съ горбатымъ носомъ старавшимся какъ-будто изо всей мочи понюхать чмъ пахнетъ подбородокъ Анфисы Ивановны. Зубовъ у Анфисы Ивановны не было, но несмотря за это она все-таки любила покушать и пожевать. Жеваньемъ она ограничивалась только въ тхъ случаяхъ когда не могла проглотить недостаточно разжеваннаго. Такъ расправлялась она съ яблоками, грушами, мясомъ и высосавъ сокъ украдкой вынимала остальное изо рта и украдкой же бросала подъ столъ. Вслдствіе этого у того мста гд кушала Анфиса Ивановна прислуга всегда находила комки непроглоченной пищи; таковые же комки попадались за диванами, комодами и другою мебелью. Тмъ не мене однако Анфиса Ивановна была старушка чистоплотная, любившая даже при случа щегольнуть своими старыми нарядами и турецкими шалями. Память Анфиса Ивановна утратила совершенно; ничего не помнила что было вчера, за то все что было лтъ тридцать, сорокъ тому назадъ она помнила превосходно. Когда-то Анфиса Ивановна была замужемъ, но давно уже овдовла и, овдоввъ, въ другой разъ замужъ не выходила. Поговаривали что въ этомъ ей не было никакой надобности, такъ какъ по сосдству проживалъ какой-то капитанъ тоже давно умершій, но все это было такъ давно и Анфиса Ивановна была такъ стара что даже трудно врилось чтобъ Анфиса Ивановна могла когда-нибудь быть молодою и увлекательною. Дтей у Анфисы Ивановны ни при замужеств, ни посл таковаго не было. Она была совершенно одна, такъ какъ племянница Мелитина Петровна пріхала къ старух очень недавно и не боле какъ за мсяцъ до начала настоящаго разказа.

Прислуга Анфисы Ивановны отличалась тмъ что у каждаго служащаго была непремнно какая-то старческая слабость къ своему длу. Такъ напримръ экономка Дарья едоровна была помшана на вареньяхъ и соленьяхъ. Буфетчикъ, онъ же и лакей, Потапычъ только и зналъ что обметалъ пыль и перетиралъ посуду и каждая вещь имла у него собственное свое имя. Такъ напримръ одинъ стаканъ зазывался у него Ваняткой, другой Николкой; кружка же изъ которой обыкновенно пила Анфиса Ивановна называлась Анфиской. Горничная Домна не на шутку тосковала, когда ей нечего было штопать; прикащикъ же Захаръ Зотычъ былъ ршительно помшанъ на веденіи конторскихъ книгъ и разныхъ отчетовъ и вдомостей. Вс эти старики и старухи жили при Анфис Ивановн съ молодыхъ лтъ и ничего нтъ удивительнаго что вс они сжились такъ что трудно было бы существовать одному безъ другаго. Всмъ имъ было ассигновано жалованье, но никогда и никто его не спрашивалъ, потому что никому деньги не были нужны. Жалованья этого такимъ образомъ накопилось столько что еслибы вс служащіе вздумали одновременно потребовать его, то Анфис Ивановн нечмъ было бы расплатиться. Жалованья никто не требовалъ и Анфиса Ивановна даже и не помышляла о выдач таковаго. Да и зачмъ? Каждый имлъ все что ему было нужно и каждый смотрлъ на погреба и кладовыя Анфисы Ивановны какъ на свою собственность, какъ на нчто общее, принадлежащее всмъ имъ, а не одной Анфис Ивановн; зачмъ же тутъ жалованье?…

До прізда въ Грачевку племянницы Мелитины Петровны жизнь въ Грачевк текла самымъ мирнымъ образомъ. Анфиса Ивановна вставала рано, умывалась и зачинала утреннюю молитву. Молилась она долго, стоя почти все время на колняхъ. Затмъ вмст съ экономкой Дарьей едоровной садилась пить чай, во время котораго являлся иногда управляющій Зотычъ, при появленіи котораго Анфиса Ивановна всегда чувствовала нкоторый трепетъ, такъ какъ появленіе управляющаго почти всегда сопровождалось какою-нибудь непріятностью.

— Ты что? спроситъ бывало Анфиса Ивановна.

— Да что? Дьяволъ-то эвтотъ вдь опять прислалъ.

— Какой дьяволъ?

— Да мировой-то!

— Опятъ?

— Опять.

— Зачмъ?

— Самихъ васъ въ камеру требуетъ и требуетъ чтобы вы росписались на повстк.

И Зотычъ подаетъ повстку.

— Что же мн длать теперь?

— Говорю, пожалуйтесь на него предводителю. Надо же его унять; вдь этакъ онъ, дьяволъ, васъ до смерти затаскаетъ!

— Да зачмъ я ему спонадобилась?