Чтение онлайн

– Я работал, прежде всего, на себя. Так получилось, что у немцев для этого оказались самые благоприятные условия.

– Но ты предал родину, – произнесла Алик без обычного для таких оборотов негодования.

Лонгин Антонович с минуту потягивал из стакана малиновую наливку. Родина, начал он, была у русских до октября семнадцатого года. Была она и у Ленина и его приспешников. Но они хотели личной власти над родиной и стали открыто бороться за её поражение в войне. Они отдали противнику Белоруссию, Украину с Крымом, Ростов-на-Дону, Новочеркасск, Закавказье: чтобы, сидя в Москве, сохранять личную власть.

Говорят, Ленин предвидел, что немцы уйдут. Значит, если «предвидишь», то можно предавать? Тогда каждый, прежде чем идти умирать за родину, должен подумать: а не предвидится ли чего-то лучшего для неё, если он воевать не пойдёт? а может, станет ей ещё лучше, коли выступить за её поражение?

Алик возразила:

– Но ведь каждый – не Ленин.

– Ах, вон что! Ну, а если чувствует себя Лениным?.. Да и, в конце концов, почему нельзя следовать примеру вождя?

Лонгин Антонович задавал вопросы и отвечал на них, выводя из рассуждений совершенно неожиданное. Алика поражали новые выводы, что следовали из, казалось бы, давно ей известного.

Как могла она жить до сих пор, считая ясным и незыблемым то, что оказывалось теперь дешёвой фальшью?..

Лонгин Антонович напомнил: родина русских искони была православной. Ленин, большевики стали закрывать, осквернять, взрывать церкви, расстреливать священников, глумиться над верой предков и вместо неё насаждать веру в рай на земле – марксизм. И всё это не считается предательством! Отказаться от веры отцов и стать марксистом – не предательство, а очень достойный поощряемый властью шаг.

Но тогда почему нельзя, в свою очередь, отказаться и от марксизма? Почему можно прийти к мысли, что Бог выдуман, но почему нельзя сделать тот же вывод об учении Маркса?.. Перестать верить в Бога и начать верить в Ленина, Сталина – можно и нужно. Но перестать верить в Ленина, Сталина и начать верить, скажем, в генерала Власова – предательство. Власов продался немцам. А Ленин, который отдал немцам в самый для них трудный момент войны хлебную Украину, уголь Донбасса, не продался?

Против этого есть несокрушимый, по мнению быдла, довод: Ленин, Сталин обладали властью, а Власов – нет. Позволь немцы Власову создать полуторамиллионную армию, займи она Москву – и переход к Власову уже не был бы предательством. То есть у преданности советской родине – сугубо холуйская природа: прав не тот, кто прав, а кто силён.

– А кому, чему были верны Ленин? Сталин? – произнёс профессор и ответил на свой вопрос: – Себе и только себе! В этом была их вера, их мораль. Единственно для них важное: самовыражение через расширение личной власти. Разрушать то, что существует, и заменять его тем, что сложилось в их мыслях. Больше, больше разрушить и взамен возвести больше своего – это было расширение их обожаемого «я» и потому давало им ни с чем не сравнимое удовлетворение.

Их самоупоение зависело от количества убитых ими, объяснил Лонгин Антонович и спросил Алика, что она знает о душегубках.

– Знаю то, что и все. Их придумали немцы.

– Нет! – возразил профессор. – Душегубку, по виду автофургон, в каких развозили хлеб, но только внутрь была выведена труба для выхлопных газов, изобрели сталинские специалисты. Впервые душегубка была применена в СССР в 1936 году (23). Немцы лишь позаимствовали изобретение, как и концлагеря, созданные в восемнадцатом году по предложению Ленина. Гитлер не дотягивал до него и до Сталина, у которых стремление громить, истреблять и на «расчищенном месте» вбивать колья нового, своего – составляло смысл жизни.

Сталину досталось гораздо больше времени, и он так расширил своё «я», что вся страна стала егоизделием.И это большевицко-сталинское изделиевсучивали населению в качестве родины и требовали за него доблестно умирать.

Алик услышала рассказ про Волобуева и Половинкина. В первую секунду воскликнула:

– Они что, не знали, что их расстреляют?

– Чудачка, как они могли этого не знать?!

– Но тогда... – и не договорила, растерянная.

– Вопрос, на который большинству не захочется правильного ответа, – определил профессор. – Почему не притворились? Разве грех – слукавить перед такой властью? Разумеется, нет. Но эти люди не захотели даже делать вид, будто готовы воевать за говённую власть! власть, которая считает их даровой скотиной. Показали ей – пусть не считает! Становиться на колени перед её знаменем – это ниже их достоинства. Они превзошли героических японских камикадзе. Те шли на смерть, вдохновляемые своим государством, народом, а наши Волобуев и Половинкин оставались наедине с собой, когда пошли против всесильного государства и несчётной холуйской массы.

Лонгин Антонович с уверенностью произнёс:

– И они были не единственные в той дивизии. А сколько было таких по всей стране? Две тысячи? Три? тех, через кого русский народ доказал чувство собственного достоинства?

Осень настаивалась, как вино, они отправлялись в лес на «третью охоту» – собирали грибы. Дни стояли безветренные, кудлатые облака заслоняли солнце. По опушке шли двое, заглядывали под деревья: о, лисички! и опята... Профессор заявлял: без груздей домой не уеду!.. Он прислушивался, принюхивался к осени. Тополя только начали желтеть, а листва клёнов стала уже жёлто-розовой. Гуще и темнее, чем летом, казалась хвоя высоких прямых елей.

– Вот тут должны быть грибы! – Лонгин Антонович указал на рядок берёз. До чего они были хороши в их шелковистой чистой коре. Но подберёзовиков под ними не оказалось.

Двое углубились в лес, в тёплом сыром воздухе стоял крепкий грибной запах. Но где же грибы?

– Ло, сюда! – Алик обнаружила выводок сыроежек и, по-детски подпрыгнув на месте, стала азартно и старательно срезать их ножом.

Профессор наклонился, посмотрел – оставил сыроежки жене. Она наслаждалась грибной охотой, гордая тем, какая сила оберегает её, какой необыкновенный, влюблённый в неё человек рядом с нею.

– Мой первый груздь сегодня! – сказал Лонгин Антонович, радостно потирая ладони; поставил корзину наземь, присел на корточки возле гриба и срезал его безукоризненно, не повредив грибницу.

Алик ощущала, до чего ему тут уютно, в ней запечатлевалось, как он поглаживает ладонью траву, трогает ольху, ствол ясеня. А вот вкусно причмокивает, похохатывает, принимаясь рассуждать о ядрёных солёных груздях и груздянке, о грибном супе, о пирогах с грибами... Ворчит: лишь сумасшедший может не замечать, до чего всё это прелестно! сумасшедший, помешавшийся на власти, на том, чтобы на свой лад переиначивать природу...