Чтение онлайн

– Дети мои, благословляю вас! Голос ее прервался, она упала на подушку, руки опустились. Она была мертва. И только глаза у нее оставались открыты, словно несчастная женщина хотела, не успев при жизни, наглядеться на дочь из-за могилы.

XXVIIIАББАТ ФОРТЬЕ ИСПОЛН"ЕТ В ОТНОШЕНИИ МАТУШКИ БИЙО УГРОЗУ, КОТОРУЮ ОН ВЫСКАЗАЛ ПРИ ТЕТУШКЕ АНЖЕЛИКЕ

Катрин закрыла глаза матери сперва ладонью, а потом и губами. Г-жа Клеман уже давно предвидела это событие и загодя купила две свечи. Заливающаяся слезами Катрин унесла плачущего ребенка и стала, чтобы он успокоился, кормить его грудью, а г-жа Клеман поставила свечи по обеим сторонам изголовья кровати, зажгла их, сложила руки на груди покойницы, вложила в них распятие и поставила на стул чашу со святой водой и веточкой букса, сорванной в Вербное воскресенье. Когда в комнату вернулась Катрин, ей осталось только опуститься у постели матери на колени с молитвенником в руках. Питу же взял на себя подготовку похорон; не смея обратиться прямиком к аббату Фортье, с которым он, как мы помним, оказался в натянутых отношениях, Анж отправился к причетнику и заказал панихиду, потом к носильщикам, чтобы сказать, в котором часу они будут выносить гроб, а затем к могильщику - чтобы тот выкопал могилу. После этого он отправился в Арамон и сообщил своему лейтенанту, младшему лейтенанту и тридцати одному национальному гвардейцу, что похороны г-жи Бийо состоятся завтра в одиннадцать утра. Поскольку мамаша Бийо при жизни не занимала никакой общественной должности и не имела никакого чина ни в национальной гвардии, ни в армии, сообщение Питу, разумеется, ни в коей мере не носило офциального характера; это было приглашение участвовать в похоронах, но отнюдь не приказ. Но все прекрасно знали, что сделал Бийо для революции, вскружившей столько голов и воспламенившей сердца; знали, что сейчас жизнь его находится в опасности, что он лежит раненый и что ранен он был, защищая святое дело; потому приглашение было воспринято как приказ, и все национальные гвардейцы Арамона обещали своему командиру, что завтра ровно в одиннадцать они с оружием будут у дома покойной. Вечером Питу завернул на ферму; у ворот он встретил столяра, который нес на плече гроб. Питу была от природы присуща душевная тонкость, которую так редко можно встретить у крестьян и даже у светских людей; не желая, чтобы Катрин видела это последнее обиталище своей матери и слышала, как его будут заколачивать, он велел столяру с его изделием укрыться в конюшне и вошел в дом. Катрин молилась у постели покойницы, заботами обеих женщин труп был обмыт и облачен в саван. Питу отчитался перед Катрин в том, что сделал за день, и пригласил ее немножко пройтись, подышать свежим воздухом. Однако Катрин хотела исполнить свой долг до конца и отказалась.

– Маленькому Изидору вредно все время находиться в доме, - заметил Питу.

– Тогда возьмите его и погуляйте, господин Питу, - попросила Катрин. Видно, Катрин прониклась к Питу огромным доверием, раз решилась вручить ему сына дольше чем на пять минут. Питу сделал вид, будто послушался ее, вышел, но через несколько минут вернулся.

– Малыш не хочет идти гулять со мной и плачет, - объявил он. И вправду, сквозь открытую дверь до Катрин доносился плач ребенка. Она склонилась над покойницей, черты которой с трудом, но можно было различить под траурным покровом, поцеловала ее в лоб и, раздираемая дочерними и материнскими чувствами, покинула мать, чтобы отправиться к сыну. Маленький Изидор заходился от плача; Катрин взяла его на руки и, сопутствуемая Питу, вышла из дома. Чуть только она удалилась, в дом проскользнул столяр с гробом. Питу хотел увести Катрин с фермы по меньше мере на полчаса. Как бы случайно он повел ее по дороге на Бурсон. С этой дорогой у бедняжки Катрин было связано столько воспоминаний, что она прошла чуть ли не пол-лье, не обронив ни словечка Питу, словно прислушивалась к голосам, звучавшим у нее в душе, и так же безмолвно отвечала им. Когда Питу решил, что гробовщик закончил свои дела, он обратился к спутнице:

– Мадемуазель Катрин, а не пора ли нам вернуться на ферму? Катрин пробудилась от мыслей, как пробуждаются от сна.

– Да, да, - сказала она.
– Вы очень добры, дорогой Питу! И она повернула к Писл?. По возвращении г-жа Клеман кивнула Питу, дав понять, что все кончено. Катрин прошла в свою комнату, чтобы уложить маленького Изидора. Исполнив материнский долг, она хотела опять вернуться к ложу покойной матери. Но на пороге она встретила Питу.

– Не стоит туда идти, мадемуазель, - остановил он ее.
– Все сделано.

– То есть как .все сделано.?

– Понимаете, пока нас не было...
– Питу в нерешительности запнулся.
– Пока нас не было, гробовщик...

– А, так вот почему вы настаивали, чтобы я вышла из дому!.. Я поняла, милый Питу. И Питу был вознагражден признательным взглядом Катрин.

– Я помолюсь в последний раз, - сказала она ему, - и приду к вам. Катрин прошла в комнату матери. Питу на цыпочках последовал за нею, но остановился в дверях. Гроб стоял на двух стульях посреди комнаты. Увидев его, Катрин вздрогнула, и слезы вновь заструились по ее щекам. Потом она опустилась перед ним на колени и положила голову на дубовую крышку. На скорбном пути, что ведет умершего от смертного ложа к могиле, его последнему пристанищу, живые, сопровождающие его, ежеминутно сталкиваются с какой-нибудь новой подробностью, каждая из которых, казалось бы, предназначена для того, чтобы исторгнуть из исстрадавшегося сердца все слезы до последней. Молитва была долгой; Катрин не могла оторваться от гроба; она понимала, что после смерти Изидора у нее на свете оставались лишь два друга - мать и Питу. Но мать буквально только что благословила ее, распрощалась с нею и теперь лежит в гробу, а завтра ляжет в могилу. Остался один Питу! Но как расстаться со своим предпоследним другом, когда этот предпоследний друг - мать! Питу видел, что Катрин нужно помочь; он вошел в комнату и, понимая, что слова бессмысленны, попытался оторвать ее от гроба.

– Еще одна молитва, господин Питу! Одна-единст-венная!

– Мадемуазель Катрин, вы заболеете, - сказал Питу.

– Ну и что?

– А то, что мне придется искать кормилицу для маленького Изидора.

– Ты прав, ты прав, Питу!
– согласилась Катрин.
– Господи, какой ты добрый, Питу! Господи, как я люблю тебя! Питу едва устоял на ногах. Он попятился, ухватился за дверной косяк, и тихие счастливые слезы потекли у него по щекам. Неужели Катрин сказала, что любит его? Питу ничуть не заблуждался насчет того, какой любовью любит его Катрин, но какова бы ни была эта любовь, для него она значила безумно много. Закончив молитву, Катрин, как и обещала, поднялась с колен, медленно подошла к Питу и оперлась на его плечо. Питу, поддерживая Катрин, обвил рукой ее талию. Она не воспротивилась, но, прежде чем пересечь порог комнаты, обернулась и через плечо Питу бросила последний взгляд на гроб, освещенный стоящими по сторонам двумя свечами.

– Прощай, матушка! Прощай навеки!
– прошептала она и вышла. Около комнаты Катрин Питу остановился. Катрин слишком хорошо знала его, чтобы понять: он хочет что-то сказать ей.

– Да?
– промолвила она.

– Мадемуазель Катрин, - несколько смущенно пробормотал Питу, - не кажется ли вам, что сейчас самое время покинуть ферму?

– Я покину ее только тогда, когда ее покинет моя мать, - объявила Катрин. Она так твердо сказала это, что Питу понял: решение ее непреклонно.

– И все-таки, когда покинете ферму, - промолвил Питу, - вы знайте: на расстоянии лье отсюда имеются два места, где, можете быть уверены, вас всегда с радостью примут. Это хижина папаши Клуи и дом Питу. Свои две комнатенки Питу именовал .домом."

– Спасибо, Питу, - ответила Катрин и кивнула, как бы подтверждая, что воспользуется либо одним, либо другим убежищем. Поблагодарив, Катрин прошла к себе в комнату, не беспокоясь за Питу, поскольку приют на ферме ему всегда был обеспечен. С десяти утра стали подходить приглашенные принять участие в церемонии похорон. Пришли все окрестные фермеры - из Бурсона, из Ну, из Ивора, из Куайоле, Дарньи, Арамона и Вивьера. Мэр Виллер-Котре добрейший г-н де Лонпре прибыл одним из первых. В половине одиннадцатого с барабанным боем, со свернутым знаменем в полном составе прибыла арамонская национальная гвардия. Катрин, вся в черном, держала на руках тоже запеленутого в черное сына; она здоровалась с каждым приходящим, и мы обязаны сказать, что все испытывали лишь уважение и к матери, и к ребенку, облаченным в одинаковый траур. В одиннадцать во дворе находилось больше трехсот человек. Не было только священника, церковных служек и носильщиков. Подождали еще четверть часа. Никто не подошел. Питу поднялся на чердак, самое высокое место на ферме. Из чердачного оконца как на ладони видна была дорога, соединявшая Писл? и Виллер-Котре. И хотя у Питу было превосходное зрение, он никого на ней не увидел. Он спустился и поделился с г-ном де Лонпре не только своими наблюдениями, но и соображениями. Наблюдения его были следующие: никто сюда совершенно точно не идет, а соображения - что никто, вероятно, и не придет. Ему рассказали о визите аббата Фортье и о том, как тот отказал матушке Бийо в последнем причастии. Питу знал Фортье и догадался: аббат не желает исполнять свой долг священнослужителя при погребении г-жи Бийо, а поводом, но не причиной является то, что она не исповедалась перед смертью. Эти соображения, высказанные Анжем г-ну де Лонпре и повторенные мэром присутствующим, произвели гнетущее впечатление. Все молча переглядывались, и вдруг прозвучал голос:

– Ну что ж, если аббат Фортье не хочет отслужить панихиду, обойдемся без нее. Голос принадлежал Дезире Манике. Дезире Манике был известен своими атеистическими убеждениями. Воцарилась тишина. Было ясно, что предложение обойтись без панихиды показалось присутствующим слишком дерзновенным. А между тем эти люди уже как бы прошли школу Вольтера и Руссо.

– Господа, - предложил мэр, - идемте в Виллер-Котре. Там все станет ясно.

– В Виллер-Котре!
– закричали вокруг. Питу дал знак четверым гвардейцам, они подсунули под гроб два ружья и подняли его. Гроб пронесли мимо Катрин, которая стояла на коленях у двери и держала на руках маленького Изидора. Когда гроб вынесли, Катрин поцеловала порог дома, куда уже не надеялась возвратиться, и, поднявшись, сказала Питу:

– Вы найдете меня в хижине папаши Клуи. Не оглядываясь, она прошла по двору и исчезла в глубине сада.

XXIXАББАТ ФОРТЬЕ ПОНИМАЕТ, ЧТО СДЕРЖАТЬ ДАННОЕ СЛОВО, ОКАЗЫВАЕТСЯ, НЕ ВСЕГДА ТАК ПРОСТО, КАК ДУМАЕТСЯ

Процессия, растянувшись длинной цепью, двигалась по дороге, как вдруг те, кто был в ее хвосте, услышали крик. Они обернулись. От Ивора, то есть по Парижской дороге, к ним во весь опор скакал верховой. Часть лица у него была закрыта двумя черными повязками; в руке он держал шляпу и махал ею, подавая сигнал, чтобы его подождали. Питу тоже оглянулся.

– Поди ж ты!
– воскликнул он.
– Господин Бийо! Ой, не хотел бы я быть сейчас на месте аббата Фортье. Услышав имя Бийо, процессия остановилась. Верховой скакал быстро, и скоро вслед за Питу узнали его и остальные. Подскакав к голове процессии, Бийо соскочил с лошади, бросил поводья ей на шею и произнес ясно и отчетливо:

– Привет и спасибо, граждане! После чего он занял за гробом место Питу, который в его отсутствие возглавлял похоронную процессию. Конюх забрал лошадь и повел ее на ферму. Все с любопытством посматривали на Бийо. Похудел он не очень сильно, но побледнел изрядно. После кровоизлияния вокруг левого глаза у него еще остался сине-фиолетовый кровоподтек. Стиснутые зубы, нахмуренные брови свидетельствовали о мрачной ярости, которая только и ждет повода излиться.

– Вы знаете, что произошло?
– осведомился Питу.

– Все знаю. Как только Жильбер сообщил Бийо, в каком состоянии находится его жена, тот нанял кабриолет, на котором доехал до Нантейля. Там, поскольку лошадь выбилась из сил, он сменил ее на почтовую, в Левиньяне перепряг и приехал на ферму, когда похоронная процессия уже вышла оттуда. Г-жа Клеман в нескольких словах все ему рассказала, Бийо взял верховую лошадь и, завернув за угол ограды, увидел растянувшуюся по дороге процессию; криками он остановил ее. И теперь он, как мы уже упоминали, нахмурив брови и угрожающе стиснув зубы, возглавлял похоронный кортеж. И без того молчаливая и мрачная процессия окончательно помрачнела и замолкла. На въезде в Виллер-Котре ее ждала довольно большая группа. Она присоединилась к процессии. Чем дальше углублялся кортеж в город, тем больше мужчин, женщин и детей выходило из домов, кланялись Бийо, который отвечал им кивком, и кто вливался в ряды, а кто пристраивался в хвосте. Когда процессия подошла к площади, в ней насчитывалось более пятисот человек. С площади уже была видна церковь. Все оказалось так, как и предвидел Питу: церковь была закрыта. Перед церковными дверями процессия остановилась. Бийо мертвенно побледнел, выражение его лица становилось все более угрожающим. Г-н де Лонпре вызвал и расспросил серпентиста, который одновременно был привратником в мэрии, а потому подчинялся и мэру, и аббату Фортье. Оказалось, аббат Фортье запретил всем церковным служащим участвовать в похоронах. Мэр спросил, где ключи от церкви. Они находились у церковного сторожа.