Чтение онлайн

толкал их Шелихов, ежегодно посылая во все присутствия докладные и

челобитные. Часть товаров компании, добытых в Сибири, а главное на

Алеутах и в Америке, а также и переторожкой с Китаем через Кяхту, шла

сухопутьем, в сопровождении доверенных приказчиков, на богатые и

прославленные в то время уральские ярмарки и с них - на Москву и

Петербург. (* Челябинск тогда звался Селябой.)

С Урала, тогдашней единственной всероссийской кузницы, - тульские

и олонецкие заводы в ту пору заглохли, - везли железо, чугунное литье,

корабельную парусину, пеньку, канаты и веревку, в пути догружались

мукой, крупами, салом и обозами в двести, пятьсот, тысячу саней или

телег - летом ходили реже - довозили все до Иркутского, меняя в пути

десятки полозьев и колес. Из Иркутского на шаландах, вьючных лошадях,

оленях и собачьих нартах, смотря по времени года, вытягивали

тысячепудовые грузы к Охотскому, единственному тогда, если не считать

еще нескольких рыбачьих гаваней, русскому порту на азиатском прибрежье

Великого океана. Доставка грузов по этому пути в иные годы обходилась

до одиннадцати рублей с пуда. Так связана была в те годы Россия с

приобщенной к ней Шелиховым американской землей.

Сказкой, легендой, не менее удивительной, чем поход древних

аргонавтов за золотым руном или великие плавания Христофора Колумба,

открывшего Караибские острова, звучат в этом свете подвиги, мужество и

могучая сила русских землепроходцев, добравшихся до побережья Великого

океана и с его груди высадившихся и построивших первые русские избы на

противоположных берегах далекой Америки.

Перевалив через Урал и катясь в бесконечных дорожных

думах-дремоте сибирской равниной по старому Колыванскому тракту, - он

тогда еще не был упразднен, хотя уже и налаживалась правительством

многострадальная "Владимирка", - мореход в тысячный раз перебирал в

памяти все разговоры, которые он вел с разными влиятельными особами за

время своего пребывания в столице.

"Народ не хозяин своему дому. Сто пятьдесят лет назад Михаил

Стадухин, колымский добытчик, в Соли Вычегодской роженный, сумел

добраться до Курилов и заложил на Сахалине русский острожец...

Поддержали его? Нет. Проглядели - некогда было: Степан Разин на Москву

боярскую тогда поднялся... Хорошо! Пришло время Петра. Петр Алексеевич

вспомнил, куда доходит Россия, и дальше заглянул - послал славных

мореходцев Чирикова и Беринга... Но умер Петр - враз забыли! И вот еще

пятьдесят лет прошло - я, Григорий Шелихов, шагнул через Алеуты в

Америку, отстроил селения и крепости, корабли, верфи завел, коняг,

чугачей, кенайцев, колошей домостроительству и земледелию обучил,

потеснил залетных пиратов английских, купцам бостонским Асторам дорогу

перегородил - и что же?" Шелихов так верил в будущее своей российской

Америки, что невольно и в мыслях преувеличивал успехи только что

начавшегося освоения богатой, но суровой и дикой земли. "Не с руки нам

Америка, без людей в ней не удержишься, а людишки сбегают туда

охальные, там на их заду щей не сваришь, - думал мореход, насмешливо

представляя себе разговоры противников, вдруг слившихся в его

воображении в один образ упрямой и злобной земляной жабы - вдовы

секунд-майора Глебовой. - А придет время, вспомнят русские люди

Шелихова со товарищи, когда Бентамы и Асторы с удавкой потянутся к ним

из-за океанов-морей... Ну, да чего загадывать, когда нас не будет?

Страшен сон, да милостив бог! Пройдут подлые времена, в рост встанет

Русь, сумеют постоять за свое и за себя русские люди..."

Такие мысли, мешаясь с планами на будущее и теми распоряжениями,

которые он намеревался сейчас же по прибытии в Иркутск послать

Баранову в Америку, наполняли душу морехода, не имевшего записных

книжек и навыка в обращении с ними. И когда только мысль может

претвориться в дело, если подумаешь, что ведь не меньше семи тысяч

верст сухопутного бездорожья и коварной морской бездны лежит меж

Иркутском и Кадьяком - тем Кадьяком, где сейчас по его указаниям

закрепляет Баранов фундамент русской мощи и славы?

Пасха в этом году была поздняя. Предпасхальную неделю Шелихов

провел в дороге и в десятых числах апреля по крепкому еще снежному

насту, покрыв белее четырех тысяч верст за четыре недели, въехал в

Красноярск. Здесь он решил отстоять заутреню и провести весь первый

день праздника в отдыхе за всю долгую гоньбу-дорогу. Ему не терпелось

поскорей прибыть в Иркутск, обнять жену и детей, посоветоваться с

Николаем Петровичем Резановым о дальнейшей судьбе дела, не

встретившего в столице должной поддержки и сильных протекторов.

Григорий Иванович словно предчувствовал, что судьба оставила ему малый

срок для выполнения больших замыслов.

"Весна холодная и затяжная, если доскачу на Тунгуску до ледохода

– дорога дней десять еще продержится - добрый знак: все сбудется, в

чем удачи ищу!" - подбадривал он себя, превозмогая усталость и

загадывая, как бывало делал мальчишкой, на "да" и "нет", на добрый чох

и птичий грай.

В дороге, как в океанских странствованиях, Шелихов суеверно

держался правила не изменять принятому решению: "Судьба ведет!" На

второй день праздника, чуть свет, тяжелый от пасхального обжорства, -

угощали неизменными и в Пасху сибирскими пельменями, олениной,

гусиными печенками, подовыми пирогами с нельмой, - мореход выехал на

свежих лошадях одолевать через Нижнеудинск и Балаганский острог