Чтение онлайн

на шнуре печатью с двуглавым орлом.

– "Указ нашему сенату... - подавив охватившее волнение, читал

Резанов, - коллежского советника Резанова отпустить из Иркутска по

взыскании из утраченных расходчиком, под его наблюдением бывшим,

трехсот двадцати пяти рублей и..."

От волнения у Резанова перехватило дух. Сбылось невозможное и

невероятное! Даже в интимнейшие минуты жизни, поддерживая надежды и

мечтания жены о предстоящей жизни в столице, Николай Петрович сам

этому все же не верил. "Lasciate ogni speranza voi ch'intrate..."* -

непрестанно повторял он про себя знаменитый стих Данте, начертанный

якобы над входом в ад. И вместе с тем Николай Петрович прекрасно

понимал, что великое множество людей, безвинно загнанных в славное

царствование Северной Семирамиды на край света, могли бы почесть

условия, окружавшие его в Иркутске, за избавление от выпавшей на их

долю адской жизни. (* "Оставь надежду всяк, сюда входящий".)

Со слов Григория Ивановича Резанов знал не только о

приготовленном для них в Петербурге гнезде - купленном у вдовы

секунд-майора Глебовой доме, но и все тайные пружины, которые были

заведены хитрым и смелым отцом несравненной Аннет в пользу возвращения

его, Резанова, к жизни в цивилизованном обществе. О-о, теперь Николай

Петрович научился ценить то, что потерял! Он уже продумал свое будущее

и нашел пути служить великому делу просвещения и цивилизации.

– Аль... тести?! - не удержался, чтобы не скаламбурить Николай

Петрович, глядя на тестя с невольным удивлением пред силами,

направляющими движение слепых монад в этом лучшем из мыслимых его

учителем Лейбницем миров.

– Те-естя? - протянул наместник, по-своему понявший странный

возглас Резанова. - Сомневаетесь, молодой человек, кому одолжены

благодарностью? Неизреченному снисхождению государыни к заблуждениям

молодости и ее же милостивому вниманию к заслугам почтеннейшего тестя

вашего, принимая кои во внимание, я...
– наместник выдержал внушающую

паузу и многозначительно закончил: - я также давал благоприятный отзыв

о вашем поведении и усердии к службе, о чем, надеюсь, не заставите

меня пожалеть.

Пряча улыбку, Резанов молча поклонился, как будто не находя слов

для выражения благодарности и верноподданнических чувств. Не мог же на

самом деле прощенный ссыльный передать генерал-поручику Пилю

смехотворный рассказ Григория Ивановича о том, как накануне отъезда из

Петербурга он, Шелихов, сторговался с Альтести на пяти тысячах рублей

за возвращение своего зятя в столицу по высочайшему указу. Екатерине

земной не дано было откровения прозреть выгоды, приносимые

пройдошистому греку метелкой, той самой, что лежала под иконостасом в

кабинете фаворита и которой грек смахивал пыль с изображения небесной

покровительницы Платона Зубова...

– Вот и я теперь не в долгу перед тобой, Григорий Иванович! -

шутил наместник, припоминая поднесенные ему мореходом в день рождения

на Ивана-воина великолепные шкуры морских бобров. - Оправил зятя

твоего перед государыней! Молодой человек образумится, поглядевши нашу

жизнь, - испытание на пользу пойдет. В столице Николаю Петровичу все

дороги открыты, через него и у тебя рука там будет... Ну, с богом!

Наталье Алексеевне нижайший поклон скажи...

Шелихов с трудом находил принятые в таких случаях слова

благодарности. "Указ нашему сенату" не вызвал в нем удовлетворения,

которое обычно приносили удававшиеся предприятия.

Уедет Николай Петрович, увезет в далекий, чужой Петербург Анюту,

любимую дочь. Для интересов компании, для процветания дел и успеха в

удовлетворении нужд Америки не плохо, конечно, иметь в Петербурге в

лице Резанова дружественную и твердую руку. Мореход был убежден, что

блестящий зять его быстро станет в столице большим человеком... "Да

мне что в том!" - размышлял Шелихов.

Во все дни и часы Григорий Иванович чувствовал теперь

неотступающую тяжесть в сердце. Долго ли при такой неотвязной хворобе

жить осталось? Подлец Альтести в погоне за пятью тысячами поспешил

выполнить обещание... Придется еще и деньги платить петербургским

акулам за то, что отняли легкодушного друга и умного советчика,

обрушили теперь на одного Григория Шелихова махину невпроворот

огромного и сложного предприятия. Неладно дело обернулось, да ничем не

поправишь - поздно!

Бурная радость, с которой встретили домашние известие о

возвращении Николая Петровича в Петербург, окончательно убедила

Шелихова в невозможности удержать при себе, а значит и при деле, зятя

и дочь.

– В Петербург! Едем в Петербург, Аннет... вы увидите Неву! Через

год я повезу вас в Париж, в Италию!
– кинулся к жене Резанов, едва они

переступили порог гостиной.

В неудержимом порыве Анюта Резанова рванулась навстречу, чтобы,

подскочив как можно выше, повиснуть на шее мужа, но вспомнила: надо

привыкать к благовоспитанности в новой жизни, остановилась в разбеге и

присела в глубоком реверансе, придерживая обеими руками края платья.

"И таким-то на Алеуты ехать? С раскрашенными дикими в одно жить -

в ямах земляных, в грязи, в зловонии, в звериных шкурах ходить, вечно

трепетать за жизнь свою и близких? - чуть ли не вслух думала Наталья

Алексеевна, любуясь молодой четой. В памяти всплывало пережитое в

совместном с Григорием Ивановичем путешествии в Америку.
– Я в счет не

иду! С тобой, Гришата, я и сейчас мокрети аляксинской не испугаюсь, ни