Чтение онлайн

пристанью виднелась почерневшая от дождей церквушка острога,

окруженная двумя десятками таких же черных, заплесневевших в сырости

изб.

Пановские приказчики встретили Шелихова уважительно, товары

приняли в амбары на хранение. Большерецкие батовщики, получив плату

натурой, в тот же день отплыли домой: не ограбили бы тигилские

сидельцы.

Войдя в избу Сухорукова, старшего приказчика купцов Пановых,

Шелихов удивился множеству сидевших в ней женщин - ительменок и

ламуток, среди которых преобладали подростки. Женщины в полутемной

избе ощупью занимались разным рукоделием.

– Зачем женок столько собрал? - спросил Шелихов. - Али в

татарскую веру переметнулся?..

– Кортомные,* - дружески ответил Сухоруков. - Располагай,

пожалуйста, выбирай любую... Держу для гостей. На случай приезда...

Совестный судья господин Кох очень любит, только чтобы помоложе...

Выбирай, коли хочешь... (* Женщины, которых продавали родители или

родственники на время или на постоянно в качестве рабынь или

наложниц.)

– Тьфу! - сплюнул Шелихов. - И не совестно тебе, старый ты

человек, лысину, гляди, какую натер...

– А мне они, - ухмыльнулся приказчик, - без надобности. Держу для

начальства и служилых людей, кои бабу в дом ищут...

Шелихов покосился на сидевшую подле него девушку, которая

продолжала сучить нитки, робкую и безответную, нахмурился и, чтобы

прекратить неприятный и, как он знал, бесполезный разговор, сурово

сказал:

– Ну, давай о деле... Что из товаров моих возьмешь и сколько

наживы дашь, а реестр - вот он... За что мне достались - сам видишь,

исправницкая печать стоит.

Сумрачная и оттого, казалось, еще более тесная изба, как бы

светившаяся печальными глазами молчаливых женщин, становилась все

более невмоготу, и Шелихов, спеша закончить торг, быстро согласился на

пятьдесят копеек наценки на рубль затрат. Подписал запродажную со

всеми поправками, сделанными приказчиком в свою пользу против

хозяйских интересов, и ушел искать себе пристанище, чтобы обосноваться

до установления зимнего пути по Пенжинскому заливу.

Искал долго и наконец вошел с Кучем в курную избушку пономаря

тигилской церквушки. В церквушке наезжий поп раз в два-три года

отправлял необходимые для населения требы.

– Здоров... Ох, черт!
– оборвал Шелихов приветствие, переступая

порог и нагнув голову, после того как стукнулся о провиснувшую

притолоку.

Пономарь, напряженно вглядывавшийся в какое-то растянутое на его

ногах тряпье, неторопливо поднял голову - оголенный, без единого

волоска, желтый череп - и равнодушно, не выражая никакого любопытства,

оглядел вошедших.

– Что ж, живи!.. - вздохнул он, выслушав намерение Шелихова

расположиться в его избе. - Места не пролежишь. Только не обессудь,

кормить нечем... Не то что собак для разъезда - бабы содержать не

могу...

– То-то и хорошо, свято живешь! А корма есть, за мной и ты,

дедка, сыт будешь... Одна тебе забота: лучины наготовь, читать, писать

буду...

Выцветшие глаза пономаря на мгновение засветились огоньком

любопытства. Он вдруг повеселел и сказал:

– А ты, видать, грамотный и письменный.
– Старик поскреб лысину и

добавил: - Ладно, наготовлю лучинушки. Мне-то она без нужды, так

темным и доживаю свой век. В требах наизусть подсобляю, поп не ругает,

ежели и совру чего, а камчадалу все одинаково, что ни наговори, лишь

бы нараспев али скороговором...

– Да сколько же тебе годов, дедка?
– заинтересовался мореход.
– И

отколь взялся-то ты тут, да и зовутка твоя как будет?

Пономарь оперся руками о стол, подумал, глядя на окно, и ответил:

– Не упомню годов-то своих... много! Одно знаю, прибыли мы сюда,

немало народа, из города, из самого Питербурха, с господами Лужиным и

Евреиновым. При блаженныя памяти анпираторе Петре Алексеевиче я в

канонирском звании ходил, и было мне тогда от рождения годков

тридцать... Вот и сочти! Послали нас господа Лужин и Евреинов под

Анадырем как-то на разведку, а в разведке той коряки меня стрелой

уязвили и в полон взяли, но не убили... До седых волос у них дожил, а

на старости ушел и вот тут проживаю, смерти жду... А зовутка моя

теперь мне и вовсе не надобна, зови хоть Иваном али как тебе

сподручней... Ох, грехи, грехи наши, прости господи!

Судьба "дедки Ивана", этого вынырнувшего в столь дикой глуши

обломка петровских времен, поразила морехода. Корма до отвала и

крепкий чай с леденцами, к которым дедка Иван, как все старые люди,

питал непобедимое пристрастие, расположили старика к мореходу,

Полтора месяца пришлось Шелихову просидеть в Тигиле в ожидании,

пока заледовеет море и установится санный путь через залив на

сибирскую сторону. Вынужденный досуг мореход при свете лучины заполнял

писанием либо отчета о своем путешествии, либо различных "лепортов" по

начальству и распоряжений по делам колоний. Дедка Иван часами сидел

неподвижно под шестком у печки, менял лучины и обуглившиеся гасил в

бадейке с водой.

В середине ноября появились признаки прочного заледенения моря.

– Через три дня смело выезжай! - сказал как-то старик. -

Заледовило от берега до берега. А я по людям пойду нарты собирать...

Ты с ними не сладишь...

Вмешательство старика пономаря, слово которого было законом для

камчадалов, помогло мореходу без долгих хлопот перебраться через

замерзший залив.

3

18 ноября шесть собачьих упряжек сбежали на лед залива: на первой