Чтение онлайн

кожей снимают, - колошами прозываются... "Один такой, говорят, калгой

– рабом по-ихнему - с нами живет". Привели его ко мне. Вижу - не

алеутской породы, других статей человек и ростом и поступью: грудь

вперед, осанка гордая, нос что клюв орлиный... Выкупить его я

восхотел, как он мне на дальнее дело нужный был, а алеуты, приметив

мой интерес, цены не сложат. Знал про это индеец тот и что я с ним в

родные места плыть собираюсь, - как пес до меня привязался, понимать

мы скоро друг друга стали... Одново дня пришел он ко мне и дает

понять, что назавтра в ночь, близко утренней зари, алеуты ближних и

дальних островов побить нас сговорились - на добро наше зарятся, а

"воот" мою - жену, значит, Наталью Алексеевну - тойон, начальник

алеутский, Агильхагук в барабору, изба ихняя, к себе заберет - китовый

жир ему топить... "Алеуты трусливы, - сказал он еще, - как выдры

морские, ты истребишь их, а я с тобой в бою буду. Обо мне не

проговорись и виду не подавай, что знаешь, а толмача своего Киквака

убей - он тебя продал смерти... а еще лучше пошли его с чем подальше,

я его накажу".

Послал я толмача Киквака звать домой промышленных с моря, а всех

людей собрал думу думать. Мехов драгоценных у нас - богатющий промысел

и торговля там были - тысяч на пятьсот, а то и более заготовлено, да

запасы всякие, с кораблей перенесенные, лежали... И порешили мы, как

один, положиться на милость и помощь божию, не переходить на корабли и

дать алеутам для ихней же пользы и вразумления урок. Наталья

Алексеевна тоже не захотела на корабль перебраться, сколь ни просил я

ее...

Слушавшие недоверчиво переглянулись и пренебрежительно захмыкали

пред таким проявлением духа женщины простого звания: они хорошо

помнили, в каком страхе были их жены и дочери, когда Пугачев рушил

помещичьи гнезда. Захваченный воспоминаниями, Шелихов замолк на

мгновение, но, почувствовав недоверие и недоброжелательство этих

камзольных щеголей и женщин в робах к своей жене, разумной и ласковой

Наталье Алексеевне, продолжал строгим, внушительным тоном:

– Через то и мне одно осталось - либо победу сыскать, либо смерть

вместях встретить! Расставили мы наши фальконеты и единороги так, чтоб

с углов острога наперекрест бить нападающих, а внутри разместили шесть

единорогов на случай, ежели прорвутся какие алеуты. Запасные мушкеты и

штуцеры приготовили, ножи охотницкие булатные, топоры широкие

сибирские наточили... Караулы денно-нощные из людей, для виду занятых

разной работой, расстановил я, где требовалось... И пришла та зорька

по-ночи, которой вовек не забуду! На каждого, - а всего было нас сто

тридцать душ, - шло по сту диких, яростных, черной краской войны и

смерти раскрашенных... "Туку! Туку косяки - смерть казакам!" - так они

русских прозывают, - кричат и через стены острога на головы наши

сигают. Одного положишь - за ним десять вырастают... Вижу я: край

надвинулся, не сдержать алеутов фузеями да топорами, закричал

канонирам своим: "Фальконеты, единороги, пали! На картечь!"

В этом месте слова Шелихова прозвучали таким громовым раскатом,

что головы некоторых присутствующих сами собой ушли в плечи и по

спинам забегали мурашки. А Жеребцова в полном забвении впилась в

пылающее лицо Шелихова восторженным взглядом. Как ничтожны были перед

этим богатырем все известные ей люди!

– Вижу - наша берет! - поторопился мореход закончить рассказ. -

Приказал не бить глупых насмерть. "Глуши, кричу, по затылкам обушками

топоров, оживут - за науку благодарить будут..." Только слышу крик, -

как копье, крик этот в сердце ударил, - она, Наталья Алексеевна,

Наташенька моя, кричит, помощь призывает. Темно еще, плохо сквозь мглу

предрассветную вижу. Снова крикнула, - кинулся я на голос, добегаю до

бараборы нашей главной, вижу - алеуты тащат кого-то, в одеяло

обволокнувшн, а сбоку их старшой - Агильхагук - шагает, признал я его

по росту, и вижу тут, откуда ни возьмись, человек какой-то в алеутовой

парке, как бабр лютый, полосатый, в их кучу прыгает и топором крошить

зачинает. Не успел я добежать, Агильхагук сзаду человека этого меж

плечей ножом ударил - пал мне под ноги бабр отважный, и я тут же

развалил топором алеута мохнатого на полы... Остальные, кто жив

остался, попадали лицом в землю, живота просят, а из одеяла Наташенька

на грудь мою в слезах кинулась...

Закончив рассказ, Шелихов остановился и смущенно улыбнулся, как

бы почувствовав вдруг неловкость, что занял у собравшихся так много

времени.

Но едва он умолк, со всех сторон посыпались нетерпеливые вопросы:

– А кто же человек тот был, что жену вашу спас?

– Человек тот был калгой, - ответил Шелихов, - из племени

колошей, Куч, славный атаутл, воин по-ихнему, из волчьего рода Канука,

самого крепкого среди колошей, с горы святого Илии, что от острова

Кадьяка лежит верст на триста к югу. Там теперь мы собираемся заложить

первый город наш Славороссийск, с сильным управителем Барановым, из

каргопольских залешан, Александром Андреевичем... Куча же я колошам не

вернул, потому что не мог в тот раз до ихней родины добраться, он и

прижился у нас, в Иркутское с нами поехал вместе с аманатами, коих я

двадцать мальчиков и двух девчонков с собой вывез грамоте, счету,

музыке обучить... Аманатов тех, обучивши, я в родные места на службу

компании обращал, а Куч без нас, меня и Натальи Алексеевны, ехать не