Чтение онлайн

Вечор я сидела в своем уголке и читала старые книги едва ли не до полуночи. Так тягостно было бы взойти наверх, когда снаружи воет вьюга, а мысли то и дело обращаются к церковному двору и свежей могиле! Я не смела отвести глаза от страницы – вместо нее пред взором тотчас возникала эта грустная картина. Против меня, подперев голову рукою, сидел Хиндли – вероятно, раздумывал о том же предмете. Пить он перестал, чуть-чуть не доведя себя до неразумия, и часа за два или три не пошевельнулся и ни слова не промолвил. Во всем доме не слышалось ни звука – лишь временами стонал ветер, сотрясая окна, тихонько потрескивали угли да изредка щелкали щипцы, когда я обрезала свечной фитиль. Хэртон и Джозеф, надо полагать, крепко спали. Было очень, очень грустно, и за чтеньем я вздыхала, ибо казалось, будто вся радость испарилась из этого мира и никогда не вернется.

Меланхолическое молчанье в конце концов было прервано стуком щеколды в кухне: Хитклифф раньше обычного вернулся со своего бдения – надо полагать, из-за внезапной пурги. Кухонная дверь оказалась заперта, и мы услышали, как он идет вкруг дома, дабы войти в другую. Я вскочила с безудержным выраженьем своих чувств на устах, отчего компаньон мой, взиравший на дверь, обернулся и на меня посмотрел.

“Я продержу его на дворе пять минут, – объявил он. – Вы не против?”

“Ничуть, хоть на всю ночь его там оставьте, – отвечала я. – Вперед! вставьте ключ в замок и задвиньте засовы”.

Эрншо осуществил все это, не успел пришлец добраться до парадной двери; затем взял стул, поставил за стол против меня, перегнулся через спинку и вгляделся, ища в моих глазах сочувствие жгучей ненависти, что пылала в глазах у него; с виду и в сердце своем он походил на убийцу, посему сочувствия отыскал недостаточно, но хватило, дабы найденное побудило его заговорить.

“Мы с вами, – произнес он, – в большом долгу пред человеком за этой дверью! Не будь мы оба трусы, мы бы сплотили наши силы и вернули этот долг. Вы мягкотелы, как и ваш брат? Готовы терпеть до последнего и ни единожды не попытаться отплатить?”

“Я уже устала терпеть, – отвечала я, – и была бы рада возмездию, если б оно не возвратилось ко мне рикошетом; но коварство и жестокость – обоюдоострые копья; кто до них опустится, будет изранен больнее, чем его недруг”.

“Коварство и жестокость – справедливый ответ на коварство и жестокость! – вскричал Хиндли. – Госпожа Хитклифф, я прошу вас не вмешиваться, сидеть тихо и ни слова не говорить. Ответьте мне – хоть это-то вы можете? Я убежден, что завершенье бытия сего зверя подарит вам удовольствия не меньше, нежели мне; он доведет до смерти вас, если вы его не опередите; и он погубит меня. Будь проклят этот адский злодей! Стучится в дверь, будто он здесь уже хозяин! Обещайте придержать язык, и не успеют пробить часы – а до часу ночи трех минут всего недостает, – как вы станете свободной женщиной!”

Он извлек из-за пазухи орудия, кои я описывала тебе в письме, и захотел было погасить свечу. Я же ее отняла и схватила его за руку.

“Я не придержу язык! – сказала я. – Не трогайте его. Пусть дверь останется закрыта, и сидите тихо!”

“Нет! Я решился, и, видит Бог, я задуманное свершу! – возразил этот отчаявшийся человек. – Сделаю вам доброе дело вопреки вашей воле, а Хэртону подарю справедливость! И вам незачем ломать голову, как меня прикрыть, – Кэтрин не с нами больше. Никто из живых не пожалеет обо мне и меня не устыдится, пусть даже я сию минуту перережу себе глотку, – и настал час всему положить конец!”

Сражаться с ним – что с медведем, увещать его – что помешанного. Мне оставалось лишь подбежать к окну и предостеречь намеченную жертву, какая его ждет судьба.

“Лучше сегодня поищите себе пристанище не здесь! – крикнула я с немалым торжеством. – Господин Эрншо замыслил вас пристрелить, если станете ломиться в дверь”.

“А ну-ка открывай, ты…” – отвечал он, назвав меня изысканным словом, кое я не желаю повторять.

“Я вмешиваться не стану, – откликнулась я. – Заходите под пулю, если угодно. Я сделала что должно”.

С этими словами я захлопнула окно и возвратилась к очагу; мои скудные запасы лицемерия не дозволяли мне притвориться, будто я тревожусь из-за опасности, коя ему угрожала. Эрншо страстно меня обругал; заявил, что я до сих пор люблю злодея; и за выказанную мною низость обозвал всевозможными словами. Я же в тайниках души (и совесть ни единожды меня не укорила) рассуждала о том, какое это будет благословение для него, избавь его Хитклифф от мучений, и какое будет благословение для меня, отправь он Хитклиффа в законное его обиталище! И пока я лелеяла эти помыслы, створка позади меня с грохотом упала на пол под ударом сей последней персоны, и в окно сунулся его пагубный черный лик. Решетка на окне была слишком частая, плечи у него не пролезали, и я улыбнулась в восторге от своей воображаемой безопасности. Волосы его и одежда от снега побелели, а острые людоедские зубы, обнаженные холодом и гневом, блестели во тьме.

“Изабелла, впустите меня, не то пожалеете!” – “ощерилсси” он, как выражается Джозеф.

“Я не могу свершить убийство, – ответила я. – Господин Хиндли стоит на страже с ножом и заряженным пистолетом”.

“В кухню впустите”, – сказал он.

“Хиндли там очутится прежде меня, – возразила я. – И что ж у вас за любовь-то такая немощная, раз вы снежка не стерпели! Никто не трогал нас и не вытаскивал из постелей при летней луне, но едва опять задул зимний ветер, непременно вам нужно бежать в укрытие! Хитклифф, я бы на вашем месте легла на ее могилу и подохла, как верная собачонка. Теперь-то мир не стоит жизни, не так ли? Вы очень доступно внушили мне, что Кэтрин – единственная ваша радость на земле; не постигаю, как вы намерены пережить утрату”.

“Он здесь, да? – вскричал мой компаньон, кинувшись к щели в окне. – Если рука пролезет, я его подстрелю!”

Боюсь, Эллен, ты сочтешь меня подлинной злодейкой, но ты всего не знаешь, а посему не суди. Я бы ни за что не подстрекала и не подталкивала к покушенью даже на его жизнь. Но я желаю ему смерти беспременно, а потому была охвачена испуганным разочарованием и оробела от ужаса пред последствиями моей язвительной речи, когда он бросился на Эрншо и вырвал оружие у того из руки.

Грохнул выстрел, а нож, отброшенный пружиною, вонзился в запястье своему владельцу. Хитклифф мощным рывком отнял смертоносное орудье, попутно взрезав Хиндли плоть, и сунул окровавленный пистолет в карман. Затем взял камень, разбил перегородку между окнами и впрыгнул в комнату. Противник его рухнул без чувств от ужасной боли и потери крови, что хлестала из артерии или крупной вены. Негодяй пинал и топтал его, снова и снова колотил головою о плиты, одной рукой между тем схватив меня, дабы я не призвала Джозефа. Явив нечеловеческое самоотреченье, он воздержался совершенно прикончить недруга; задохнувшись, наконец оставил свои занятья и отволок как будто бездыханное тело на коник. Там он оторвал рукав от сюртука Эрншо и со зверской грубостью перевязал рану, плюясь и ругаясь во время операции столь же энергично, сколь прежде пинал пациента. Обретя свободу, я, не теряя времени, побежала искать старого слугу; тот, мало-помалу уразумев суть моего торопливого повествованья, поспешил вниз, громко сопя и шагая через ступеньку.

“Чогой таперча деять? чогой таперча деять?”

“Делать вот что, – прогремел Хитклифф. – Твой хозяин лишился рассудка; если протянет еще месяц, я сдам его в сумасшедший дом. И за каким дьяволом ты передо мною запер дверь, беззубый ты пес? Хватит бубнить и мямлить. Поди сюда, я сам его выхаживать не стану. Смой тут; и со свечными искрами поосторожнее – тут бренди больше половины!”

“Дак вы его, сталбыть, ухайдакали?! – возопил Джозеф, в ужасе воздевая руки и взгляд. – Чогой ж енто деется! Осподи смилуйсси…”