Хозяйка птичьей скалы
Шрифт:
Четыре письма
Вчера Федя Морозов вернулся из пионерского лагеря домой.
— Есть письма от Гриши? — первым делом спросил он, переступив порог.
Мама покачала головой: нет, писем от Гриши не приходило.
Федя опечалился. Неужели Гриша забыл его? А ведь они договаривались, они даже клятву такую дали: никогда и ни за что не забывать друг друга. И вот, пожалуйста, — за все лето ни одного письма! А еще вместе на одной парте сидели, спичечные коробки и марки вместе собирали! И дружили не год, не два, а целых шесть лет, пока Гришин отец не окончил свою сельскохозяйственную академию и не вздумал ни с того ни с сего уехать на эту самую Чукотку. Правда, случилось это не так уж давно, всего полгода назад, и три письма Гриша все-таки написал. Но почему же теперь он молчит?..
Феде стало до того обидно, в глазах так защипало, что если бы рядом не было мамы с папой, он, чего доброго, не удержался бы и заревел как последний маменькин сыночек.
Так было вчера. А сегодня днем, когда мама с папой были на работе, почтальон вместе с газетами опустил в ящик письмо. Федя подпрыгнул от радости, увидев на конверте знакомый почерк. Он бросил на тахту газеты и побежал в свою комнату. Но вскрывать конверт не торопился. Сперва он хорошенько прощупал его и остался доволен: письмо толстое, значит, написано много. Потом он выдвинул ящик стола, достал из него три пухлых распечатанных конверта с жирными штемпелями в уголках. Потом снял со шкафа свернутую трубкой большую карту, раскатал ее на полу, разложил на карте письма, именно в том месте, где находился Чукотский полуостров, лег на живот и стал читать письма, начав с того, которое пришло самым первым и которое он знал почти наизусть.
Вот оно, первое письмо:
«Здравствуй, Федя!
Уже прошел месяц, как я уехал из Москвы, а еще не написал тебе, хотя обещал написать сразу. А все потому, что здесь нет ничего интересного. Помнишь, когда я уезжал, ты даже завидовал мне. Я сам тоже думал, что на Севере все особенное, но оказалось совсем наоборот.
Начну с самого начала. До Хабаровска мы ехали восемь суток. В Сибири стоял такой морозище, что пассажиры боялись выходить на перрон. Окна замерзли, и нельзя было увидеть, что там за ними делается. Мама все время читала мне нотации и заставляла учить уроки, которые сама придумывала. Она боялась, что я отстану и в новой школе нахватаю двоек. Поэтому представляешь, как мне было весело!
Занятия мои кончились, когда сели в самолет. Мама страшенно боялась лететь, потому что нас часто бросало в воздушные ямы. А мне хоть бы что! Я преспокойно ходил по самолету и даже зашел в кабину к летчикам, и они со мной разговаривали. Летели мы два дня с посадками, и все время над горами, которые здесь называются сопками. Потом пересели в «Аннушку» и, наконец, приехали на место.
Знал бы ты, что это за «место»! Самое обыкновенное село. В нем всего две длинные улицы, а дома деревянные и маленькие. Самый большой дом — школа, но она в сто раз меньше нашей московской школы. И всего семь классов. Все восьмиклассники учатся в другом поселке, за двести километров от нас, и живут там в интернате. Так что через два года мне тоже придется туда ехать.
Местные ребята мне совсем не нравятся. Во-первых, они похожи друг на друга, даже не различишь, а во-вторых, у них такие фамилии, что язык сломаешь, пока выговоришь. Со мной, например, сидит мальчик по фамилии Кавратагиргин. Попробуй сказать ее быстро! А в-третьих, они сидят тихо, как мыши. На уроке просто заговорить не с кем. Но это еще не самое главное. Хочешь верь, хочешь нет, но они даже не знают, что такое «ябеда». Недавно одна девчонка из нашего класса облила чернилами чужую тетрадь, так она сразу подняла руку и сама про себя рассказала учительнице. На переменке я ей говорю: «Зачем это ты сама на себя ябедничаешь?» А она хлопает глазами и спрашивает: «Что это значит — ябедничаешь?» И вообще, они ни рыба ни мясо. Все рассказывают друг про дружку учителям, и никто не обижается. Вот умора! Поэтому я твердо решил ни с кем здесь не дружить. Лучше иметь такого далекого друга, как ты, чем такого, кто на тебя наябедничает.
Ну, что еще написать? Ага. Сейчас здесь полярная ночь. Часто бывают пурги, тогда я не высовываю из дому носа. Одна пурга тянулась шесть дней. Был такой ветер, что у нас на кухне подпрыгивала вся посуда. Потом снег засыпал все дома, только трубы торчали. Мы в ту неделю не ходили в школу.
Никаких полярных сияний я пока не видел, оленей тоже еще не видел. Папа говорит, что они пасутся где-то в тундре, в специальных бригадах. Он все время ездит в эти бригады и обещает взять меня.
Да, чуть не забыл. Здесь нигде нет ни одного дерева, даже кустика нет. Одни сопки кругом. И все время темно: и днем и ночью. А в селе полным полно собак. Они очень смирные: лежат себе на сугробах и спят. Их запрягают в нарты — такие длинные санки, словом, собаки эти здесь вместо лошадей. Представляешь, куда можно заехать на таких «лошадках»!
От такой скуки я все время вспоминаю нашу школу и всех ребят из нашего класса, а больше всех тебя.
На этом письмо заканчиваю. Буду ждать от тебя ответа. Твой друг навсегда Гриша.
Да, еще. У нас сейчас десять часов вечера, у вас — двенадцать дня. Эх, досадно, что нельзя сейчас очутиться с тобой в нашей московской школе!..»
Федя отложил это письмо в сторонку, взял другое и стал его перечитывать:
«Здравствуй, Федя!
Ты, наверно, сердишься, что я не ответил сразу на твое письмо. Но, честное слово, было некогда. У нас начинается полярный день, темнеет теперь поздно, и на дворе такая красота, что я почти не сижу дома. И столько всяких дел, что не хватает времени. Совсем недавно я начал учиться стрелять. Каждый день мы два часа занимаемся стрельбой. Стреляем за селом, возле Лисьей сопки. Пока сходишь туда да обратно — еще два часа пройдет. Стрелять меня учит один мальчик из нашего класса — Саша Хахутан. Пока я попадаю хуже всех, но Саша Хахутан говорит, что я еще научусь.
Федя! Я писал тебе неправду, будто здешние ребята ни рыба ни мясо. Все они хорошие стрелки! Саша, например, за двести шагов попадает в самую середину картонного круга, а круг нарочно вырезают из белого картона, чтоб на снегу он совсем был не заметен. Саша считается лучшим стрелком в классе. Это он подарил мне мелкокалиберную винтовку, из которой я теперь стреляю. Ну, я ему взамен подарил свой альбом с марками. Но ты не думай, что я уже навеки подружился с ним. Просто мы в хороших отношениях.
Еще весь наш класс занимается фотографией, даже девчонки. Сейчас мы фотографируем зверей. Ходили на звероферму и щелкали черно-бурых лисиц. Вот где потеха! Никак не наведешь на резкость, такие они вертлявые! Нашим кружком руководит один старый охотник. Он обещает сводить нас в торосы. Там возле лунок охотятся на нерп белые медведи.
Теперь ты понимаешь, сколько на все это уходит времени? А ведь еще школа и уроки! А тут еще папа часто уезжает, приходится самому колоть дрова и пилить снег, из которого мы топим на плите воду. Поэтому не обижайся, если не очень часто буду писать.
Федя спрятал письмо в конверт и с грустью посмотрел на коричневатый, крошечный выступ на карте. Где-то здесь, на этом мысе, на этом кусочке земли у Ледовитого океана живут мальчишки, которые запросто дарят друг другу настоящие ружья и запросто попадают в самую незаметную цель…
Федя вздохнул и взялся за третье письмо.
«Федя!
Пишу, не дождавшись от тебя ответа. Если б ты знал, что у нас случилось! Помнишь, я писал тебе про Толю Кавратагиргина, с которым сижу на одной парте? Он, вообще, очень тихий и совсем несильный. Один раз мы с ним боролись, так за минуту я положил его на лопатки. Так вот у нас все думали, что он погиб, но сегодня он вернулся в село. И в школе и в селе такая радость, что просто не описать!
Он только что был у меня и пошел домой, а я решил написать тебе все подробно.
У Толи есть дядя, охотник, он живет на самом берегу Ледовитого океана, за двадцать километров от села, и Толя давно уже собирался его проведать. В прошлую субботу, сразу после уроков, он запряг собачек и поехал к дяде. А через какой-то час задул южак, началась пурга. Ребята, с которыми Толя живет в интернате, думали, что он вот-вот вернется, а его нет и нет. Уже наступил вечер, а его все не было. К ночи пурга совсем разошлась. И все-таки два охотника поехали искать Толю. Но разве найдешь в тундре человека, когда закрутит пурга? Охотники вернулись еле живы, а его не нашли. Пурга утихла только через три дня. Тогда уже все считали, что Толя погиб, но все равно все мужчины села выехали на упряжках искать его. Только они уехали, как вернулась упряжка Толи. Оказывается, он в пургу сбился с дороги, тогда остановил собак, перевернул нарту и зарылся в снег. Так и пролежал всю пургу под снегом, ни разу не заснув. Ему было так холодно, что он чувствовал, как замерзает отдельно каждая косточка. Он сам говорил мне. Вот, Федя, какие здесь ребята! Хотел бы я знать, кто из нашего старого класса мог бы просидеть три дня под снегом? Я, например, не смог бы и ты, наверно, тоже. Даже Валька Филатов не смог бы, хотя он всегда хвастал, что сильнее всех.
О себе писать нечего. Летом мы собираемся всем классом в поход по берегу Чукотского моря. А раз так, я решил хорошенько закалить себя. Теперь по утрам я растираюсь до пояса снегом, потом двадцать раз пробегаю вокруг дома. Вдвоем с Сашей Хахутаном мы тренируемся в ходьбе — каждый день ходим по десять километров. В рюкзаки кладем камни, чтоб было потяжелее. Мама ругается, но на то она и мама. Разве ей понять, что такое поход к холодному морю?
Ну, пока. Пиши. Гриша.
Подперев щеку кулаком, Федя задумчиво смотрел на карту. Вот он, берег Чукотского моря. Но что может рассказать об этом береге карта? А Гриша, наверно, бродит сейчас где-то там со своим классом. Счастливый человек! Уж лучше бы его, Феди, отец тоже кончил сельскохозяйственную академию, чем автодорожный институт…
Федя снова вздохнул и взял четвертое письмо — то, что пришло сегодня. Он осторожно вскрыл конверт, достал из него исписанные листы, распрямил их и стал читать:
«Эх, Федя! Знал бы ты, что это был за поход! За месяц мы прошли триста пятьдесят километров. И чего только не увидели на этих километрах! Но постараюсь все по порядку.
В поход нас повел Матвей Матвеевич, наш учитель истории. Маршрут проходил и через реки, и через болота. Мы часто ночевали на берегу моря, а один раз — в скале. Побывали на месте древнего поселения эскимосов, осмотрели три бухты, и везде вели раскопки. Это очень интересное дело — вести раскопки, особенно если попадется захоронение. В одном захоронении мы нашли каменные наконечники стрел, костяные иглы и амулеты. Все это мы выслали в Москву. Матвей Матвеевич говорит, что наши находки пригодятся ученым-археологам.
Не думай, что было легко. Знал бы ты, что такое — переваливать через сопки! В голове шумит, гудит, а ноги не хотят идти и скользят по гладким валунам. Первые дни я все время плелся в хвосте. Не помогла даже моя закалка. Если бы не Саша и Толя, то из-за меня все время пришлось бы задерживаться. А так Саша и Толя сперва тащили меня на сопки за руки. Но потом я привык и уже не отставал.
У нас сейчас еще лето. Правда, совсем не такое жаркое, как у вас. Зато солнце не заходит круглые сутки. Тундра зеленая-презеленая, в ней столько цветов, что просто режет в глазах, когда смотришь. Скоро начнем собирать голубику и морошку на варенье, это такие ягоды вроде нашей черники и клубники. А как твои каникулы?
Привет тебе от моих лучших друзей Саши Хахутана и Толи Кавратагиргина.
Твой друг Гриша.
Федя еще раз перечитал от строчки до строчки письмо, посмотрел на карту. Где-то здесь, на самом кончике коричневатого мыска, на самом берегу Чукотского моря находится село Каменная Земля. Где-то здесь, на этом мыске, у этого моря ходил со своим классом Гриша. Где-то там нашли они захоронение с амулетами и каменными стрелами… Далековато от Москвы до Каменной Земли. Нет, не далековато — просто далеко, даже очень далеко. И если уж так случилось, что его, Федин, отец выбрал не тот институт… Впрочем, отец есть отец, а он есть он. И он, Федя, обязательно, ну просто во что бы то ни стало побывает в селе со странным названием Каменная Земля. Пусть не сейчас, пусть позже, через несколько лет. Может, через пять, может даже через десять, только он обязательно туда поедет — на эту самую Чукотку…
Сейчас он сядет за стол и напишет об этом Грише.
Полосатик
Все началось с того, что сперва его не было.
Но даже когда его не было, ему было тепло. Правда, тогда он ничего не видел и не понимал — просто лежал в тепле. Вокруг было черным-черно, и он ни о чем не думал. Да и как он мог думать, если его еще не было?
Потом ему стало очень холодно, в глаза ударил яркий свет, он поскорей закрыл их и понял, что он родился. Кто-то взял его на руки и засмеялся:
— Ай, какой! С полосками!.. Пиши этого Полосатика в тетрадь, будет сорок пятый сегодня.
И тот, который смеялся, положил его на снег. Ему стало еще холоднее, он подумал, что сейчас замерзнет и его опять не станет. Но в это время тот, который смеялся, сердито сказал:
— Ну, ты, принимай своего сына!
Тот, который смеялся, а потом рассердился, протащил его немного по снегу, и он очутился возле своей матери. Она тоже лежала на снегу, поджав под себя ноги, и тихонько стонала. Тот, который рассердился, разжал его колотившиеся зубы и сунул ему в рот что-то мягкое и теплое. Он хотел вытолкнуть это мягкое изо рта, нечаянно придавил его губами, и из него полилась очень вкусная жидкость, которая сразу ему понравилась.
— Повернись, повернись, — уже ласково сказал его матери тот, который смеялся.
Его мать, постанывая, тихонько повернулась и осторожно накрыла его своим брюхом. И он снова погрузился в теплую черноту, и стало так, как было тогда, когда он еще не родился.
Так они лежали весь день и всю ночь на снегу — он и его мать. Она постанывала, ворочалась, укрывала его своим опустевшим, обвислым животом, а он все время мял губами ее сосок и глотал вкусную жидкость.
Потом наступило утро, и пришел его отец.