И вохровцы и зэки
Шрифт:
Высоцкий поет разрешенные песни, и неважно, опубликованы они или нет, это их внутреннее принципиальное качество. Напряженный, надрывный стиль исполнения маскирует его лишь в первый момент, а потом — скорее даже подчеркивает.
Вот песня о цветах на нейтральной полосе. Граница! Это же такая тема — волосы заранее шевелятся. И вот, вроде бы… Но вроде и нет. Смысл, скорее, в том, что как это плохо, пока еще границы и у нас, и у них, а также взаимное недоверие, как это пока еще, к сожалению…
«Товарищи ученые, Эйнштейны драгоценные!» — долгожданная песня о «научной» картошке, ну, сейчас вдарит, ну, завернет… А сводится все к беззубому припеву: «Небось, картошку все мы уважаем, когда с сольцой ее намять!» — да не беззубому даже, а скорее зубастому, только с той, с другой стороны. Мол, смешно, но справедливо, хочешь жрать — добывай сам, никто тебе нс обязан и никто не виноват.
И наконец, спорт — чистое занятие:
Профессионалам По разным каналам То много, то мало — На банковский счет. А наши ребята За ту ж е зарплату Уже троекратно Выходят вперед! За ту же, значит, зарплату.Если вы скажете, что это шутка, то я скажу, что в ней ровно столько же юмора, сколько в песне «Широка страна моя родная» или в «Марше энтузиастов». Тоже ведь по-своему смешные произведения…
А ведь можно о профессионалах и по-другому, чуть-чуть менее идиллически. То есть даже не менее, а точно так же и почти в таких же точно словах, и различие-то всего лишь в том, что произносит их не взволнованный автор, а взволнованный персонаж.
«И снова, дорогие товарищи телезрители, дорогие наши болельщики, вы видите на ваших экранах, как вступают в единоборство центральный нападающий английской сборной, профессионал из клуба „Стар“ Боби Лейтон — и наш замечательный мастер кожаного мяча. аспирант педагогического института Владимир Лялин, Володя Лялин, капитан и любимец нашей сборной…»
И сразу, без перерыва и перехода, вступает в действие сам герой, аспирант за ту же зарплату:
А он мне все по яйцам целится, Этот Боби, сука рыжая. А он у них за то и ценится, Мистер-шмистер, ставка высшая. Я ему по-русски, рыжему: — Как ни целься, выше, ниже ли, Ты ударишь — я, бля, выживу. Я ударю — ты, бля, выживи!Это, может быть, лучшее произведение Галича. Вещь на удивление многоплановая и живая, не песня — целая пьеса (дорвался-таки драматург!), и все действующие лица как на ладони. И наш тактический-стратегический аспирант, и ихний коварный-продажный мистер, и наш объективный, хотя и увлекающийся комментатор, и ихний переменчивый французский судья. И конечно, к нашим услугам мораль, то самое вожделенное обобщение, к которому мы тяготеем с детства:
Да, игрушку мы просерили, Прозюзюкали, прозяпали. Хорошо бы, бля, на Севере. А ведь это ж, бля, на Западе! Ну, пойдет теперь мурыжево: Федерация, хренация… Как, мол, ты не сделал рыжего — Где ж твоя квалификация? Вас, засранцев, опекаешь и растишь, А вы, суки, нам мараете престиж! Ты ж советский, ты же чистый, как кристалл! Начал делать — так уж делай, чтоб не встал! Духу вашему спортивному Цвесть везде! Я скажу им по-партийному: — Будет сде!..6
Быть может, это покажется странным, но если бы изо всех возможных примеров, демонстрирующих мастерство Галича, мне предложили привести один, я бы выбрал вот такой куплетик:
И не где-нибудь в Бразилии маде, А написано ж внизу на наклейке, Что мол маде в СССР, в маринаде, В Ленинграде, рупь четыре копейки.Казалось бы, ну хорошо, ну остроумно, но что тут такого особенного? А я убежден, что такая перестановка: неожиданное и живое «в СССР, в маринаде», вместо ожидаемого и линейного «в СССР, в Ленинграде» — доступна только настоящему мастеру.
И конечно же, всей атрибутикой стиха Галич владеет виртуозно. Но только у него эта современная техника используется не как поэтическое средство (да она и никогда не поэтическое средство), а скорей как комедийно-драматургическое. Как в сюжете его песен сталкиваются обстоятельства, так и в строчке сталкиваются слова и звуки, подчеркивая ее пародийный смысл.
Малосольный огурец Кум жевал внимательно. Скажет слово — и поест. Морда вся в апатии. «Был, — сказал он, — говна, съезд Славной нашей партии. Про Китай и про Лаос Говорились прения, Но особо встал вопрос Про Отца и Гения». Кум докушал огурец И закончил с мукою: «Оказался наш отец Не отцом, а сукою…» Полный, братцы, ататуй, Панихида с танцами! И приказано статуй За ночь снять на станции.(Курсив мой. — Ю. К.)
Эта песня о разрушении «статуя» замечательна во многих отношениях. Здесь не только кинематографическая зримость и далеко идущая многозначность детали, но и совершенно неожиданный поворот темы, приближение к подлинному трагизму. Бывший зэк, которому, конечно же, не занимать впечатлений, переживает крушение истукана, как самое страшное событие в жизни.
Храм — и мне бы — ни хрена, Опиум как опиум. А это ж — Гений всех времен, Лучший друг навеки! Все стоим, ревмя ревем — И вохровцы, и зэки.(Курсив мой. — Ю. К.)
Две последние строчки настолько просты и точны, что могли бы служить эпиграфом ко всей той чудесной эпохе…
Впрочем, отчего же только к той?
И сейчас где-нибудь в Саратове или Саранске, где в безумной очереди за колбасой люди, пока дойдут до прилавка, прочитывают по три романа Петра Пpoскурина — подойдите поближе, послушайте разговоры. Там не только ропота вы не услышите или хоть какого-то сожаления — там звучат проклятия современной сытости, которая всех развратила и разбаловала, там ревмя ревут и вохровцы и зэки (каждый — и то и другое зараз) по тем временам, когда было еще хуже, что, естественно, означает лучше, и когда тиран был настоящим тираном, а не то, что не разбери-поймешь… [4]
4
И здесь также за отчетный период изменилось многое. Очередь осмелела и поумнела, и не верит ни в прошлое, ни в настоящее, ни, тем более, в будущее. А проклятья избалованности и развращенности продолжают, конечно, звучать и сегодня — но только из уст все тех же писателей, в том числе и Проскурина. Колбасы, впрочем, по-прежнему нет… (Примечание автора, 1990)
Нет, то была не ложь и почти не метафора: он и есть подлинный наш отец, а мы — его сукины дети…
И еще: об использовании Галичем бранных слов, всяческих там нецензурных выражений. Он и здесь проявляет безусловный вкус и никогда не тратит такие слова впустую, только ради свободы на всю катушку. И поэтому они у него не назойливы, а всегда необходимы и всегда работают.
Это или точная характеристика персонажа, как непременное «бля» интеллектуала Володи Лялина; или нарочитое соедиенение несоединимого, соответствующее несоединимости человека и обстоятельств:
Я в отеле их засратом, в «Паласе». Запираюсь, как вернемся, в палате;или неожиданное и смешное разрешение ситуации:
Мы, выходит, кровь на рыле, Топай к светлому концу! Ты же будешь в Израиле Жрать, подлец, свою мацу! Скажешь, дремлет Пентагон? Нет, не дремлет! Он не дремлет, мать его, он на стреме! Хоть дерьмовая, а все же валюта, Все же тратить исключительно жалко! Мы ж работаем на весь наш соцлагерь!..