Чтение онлайн

«Еще как портила», – подумала Катя, когда Зюлькин пересказывал ей по вотсапу этот диалог. Но вслух ничего не сказала. У Зюлькина был неприятный умоляющий тон. Тон, при звуках которого люди определенной породы становятся зверьми. По этому тону они определяют особей, к коим уместно применить все правила социал-дарвинизма. Кате было неприятно слышать все это, находясь у родителей, она не хотела с этим связываться и вообще тогда находилась на грани принятия решения послать подальше все эти чертовы газеты. Там мало, унизительно мало платили, путь неудачника надо было прекращать, заканчивать курсы и идти кем угодно – бухгалтером, буккипером, паралигалом, влезать в кредит и покупать кофешоп, маленький, ржавый кофешоп, даже такая была идея («идиотизм, конечно», – думала Катя).

Злостной привычкой Зюлькина также было по часу просить прощения за потраченное абонентом время – тратя таким образом еще больше времени абонента. Извините меня, пожалуйста, если звоню не вовремя, или если поздно звоню, или если рано, простите, если трачу много вашего времени, в следующий раз я постараюсь не тра… Люди, знающие Зюлькина не один день, не желали брать трубку на его звонки, все они хотели его послать, даже в этой мрачной ситуации все они все равно хотели его послать. Катя тоже хотела повесить трубку и заблокировать этот номер. Но вместо этого она, сама не понимая, как, почему и зачем говорит это совершенно незнакомому человеку, пролепетала что-то вроде того, что «она, если честно, больше не хотела бы заниматься публикациями в русской прессе вообще, это себя как-то очень плохо оправдывает, но она готова вернуться в Нью-Йорк через две недели и с ним связаться, поговорить, обсудить не по телефону, мало ли что можно… когда суд? В апреле? Вячеслав, вы только не нервничайте ради бога, до апреля еще вагон времени»…

И в апреле она пошла на этот суд. С блокнотиком, как полагается. Место нашлось на галерке – это было рядовое, проходное заседание, на него отводилось максимум пятнадцать минут, оно проходило в ряду других запланированных встреч по бизнес-спорам и все, все остальные бизнес-споры были точно важнее дела Зюлькина. Пришла та самая старушка Яга, добрая, тихая, в красном шерстяном брючном костюме, с белоснежной головой, увенчанной мелкой гулькой. Они с Зюлькиным уселись в первом ряду, им полагалось это как ответчику и его ресурсу, там же, в первом ряду, мелькнула фигура предполагаемого адвоката истца, Генри Гольцмана, но Катя разглядела только фигуру, от лица ее отделяла толпа в костюмах с галстуками. Представители прессы могли сесть во втором ряду, но туда было не пробиться – уже в дверном проеме возникла дикая человеческая пробка, усеянная с разных сторон папками, стопками папок, а иногда и тележками, доверху наполненными папками. Катя пробралась на галерку, где ничего не было слышно, в расчете на то, что Зюлькин и баба Яга ей сразу же, как отойдут, все расскажут.

Прошли два дела. Каждое по десять минут. Финансовые воротилы Манхэттена судились друг с другом, Катя не вдавалась. Затем объявили слушание Гольцман против Зюлькина, она прислушалась, но услышала лишь набор глухих бу-бу-бу. Продолжалось это столько же, сколько времени пациенту вырывают зуб. Итогом заседания снова стал перенос его на сентябрь.

На выходе баба Яга сказала, что Зюлькин заявил о том, что не успел собрать документы и адвоката у него по-прежнему нет, и суд перенесли; Гольцман-младший якобы фыркнул. Затем они пошли в кафе неподалеку, где Зюлькин практически насильно влил в Катю кофе с пирожками. Ни о чем важном они не разговаривали, Зюлькин лишь просил – снова просил – инициировать публикацию. Он готов давать любые интервью и уже нашел других людей, также ставших жертвами агентства Гольцман, которые тоже, вроде бы, готовы дать интервью. Среди них была известная женщина, некто Белла Васина, редактор журнала для бухарских евреек, женского этнического журнала. У нее работали две уборщицы. Незадолго до того, как нашли свое пристанище у Беллы, девушки поочередно обратились в агентство Гольцман, и там с них содрали деньги и послали обходить адреса – но ни по одному из представленных адресов работы они не нашли. Кого-то из девчонок в итоге взяли на испытательный срок, но выгнали через неделю без зарплаты. Клара, разумеется, отказалась что-либо слушать.

Жанна Виниковецки покупать текст категорически отказалась. Вверенная ей газета «Русский Американец» не могла позволить себе роскоши связываться с Кларой Гольцман. Жанна честно и сразу сказала об этом Кате, добавив, что Гольцман – известное в своих кругах лицо, причем известное с четко определённой стороны. Этот каток раздавит кого угодно. О Зюлькине забудьте, он уже покойник. Он будет пожизненно выплачивать ей 11 миллионов. Он ничего не докажет. Об ушлости вдовы Гольцман ходят легенды. Сыночек отмазал маму от иска о фиктивных браках, которые та организовывала между соискателями: один из потенциальных супругов был с документами, второй, конечно, без, а то как же. Для разъяснения этой совы Жанна дала Кате телефон некоего Петра из «Москвы Златоглавой», так называлось его агентство. Если Катя хочет что-то узнать о Кларе, пусть позвонит Петру, он прекрасный человек, отличный специалист, у него хорошая профессиональная репутация, он все вам объяснит.

Петр и вправду оказался парнем разговорчивым. Он тоже трудоустраивал людей, и тоже разных. Он отлично знал Клару Гольцман, свою давнюю коллегу. Иск о фиктивных браках? О боже, мадемуазель, уберите от моей рожи этот нафталин. Кому-то показалось преступлением то, что Клара представила в собственном офисе друг другу двух людей, которые полюбили друг друга («Реально двух? Двух?!» – спросила сама себя Катя)? И лично он, говоря откровенно, совсем не сомневается в том, что если вы, Катя, дай вам бог, найдете людей, которых, как и Зюлькина, Клара не устроила на работу, то Клара найдет такое же число людей, которых она устроила, либо те волшебным образом найдутся сами. И вообще, девушка, – сказал Петр, – не думайте, что мы тут с утра до вечера пьем кофе, издеваемся над людьми и нарушаем американские законы. У меня тоже есть клиенты. Их тоже надо удовлетворять. А угодить им часто невозможно. Вот приходит к тебе мужик за сорок без английского и без документов. Думаешь (он легко, незаметно переходил на «ты»), его легко устроить? А если он еще и употребляет, а они практически все алкаши – те, что на стройку хотят? Что мне скажет через неделю фирма-наниматель, которая такой же мне партнер, как и строитель-алкаш – клиент? А если он больной, если у него язва, или лишний вес, или диабет, или ему нельзя на стройку? Куда я его засуну? А мне надо его засунуть, понимаете? И такие проблемы я решаю каждый день с девяти до шести, приходите. Хотя вы-то, вроде, трудоустроены, – с неприятным смешком добавил Петр, перейдя обратно на «вы». – Или вот, скажем, партнер мой торгует девками в массажном салоне и просит, чтобы я через агентство набирал туда людей. Как мне это сформулировать в объявлении, чтобы ко мне не прикопались? Вы сами хоть раз задумывались?

– Что, простите? – спросила Катя, оторвавшись от медитации на словах «торгует девками» и вновь, по-горячему вернувшись к беседе, – торгует девками в массажном салоне, вы сказали?

– Девушка, не надо играть в эти игры, не надо, пожалуйста. Все эти работницы прекрасно все знают. Все они хотят быть проститутками. Все это было известно еще до вашего рождения. Они хотят трахаться за деньги и добровольно идут в салоны. Но мы с вами говорили не об этом…

– Да, действительно, я сбилась с темы, простите. Спасибо вам огромное.

Кроме Жанны, русскую прессу в Нью-Йорке также представляла приснопамятная газета «Русская реклама», которая как раз давала рекламу Кларе (ее редколлегия утверждала, что не несет юридической ответственности за тексты объявлений, данные ее клиентами, однако звонить туда было все равно без мазы), – и газета «Древо жизни», которой руководил маленький худой человек Яков Житомирский, похожий на священную египетскую птицу Ибис. Все свои слова он всегда произносил не спеша. И так же, не спеша, он проговорил: «Приходите, Катя. Вы все еще курите? Приходите в редакцию. Покурим».

– Значит, так, – сказал Житомирский, – будет много дерьма, готовьтесь. Дерьма будет больше, чем вы привыкли, – тут же пояснил он, видя удивленное Катино лицо, – поэтому в нашей публикации будут ссылки. Верите, я не хотел и не хочу этим заниматься. Не хотел и не хочу, – у него были карие, почти черные глаза с тонко вычерченными, будто каменными, верхними веками. – Я поговорил с юристом, у нашей газеты она есть, но она… не курит, и вообще сейчас не здесь. Но она знает эту историю из моих уст. Не знает пока из ваших. В комплекте с публикацией вы должны предоставить все документы по делу Зюлькина, которые он вам даст, – все это есть в инете, и все это, я уверен, в виде пдф-файлов есть у него, а если нет, то вы эти файлы сделаете, скачаете с судебных сайтов. Также нужен номер кейса против Зюлькина, он есть в инете, поискать минуты три, это ваша работа, делайте ее. Также к показаниям других жертв должны прилагаться заявления, что это их слова, что они описали собственный опыт, мне все равно, что это будет, вордовские файлы или скриншоты из месседжера. Я вижу ваше испуганное лицо, не делайте такое лицо, оно вам не идет, – добавил Яков, выбросил бычок на тротуар и молча захлопнул за собой входную дверь редакции. Катя тоже выбросила бычок на тротуар, постояла зачем-то еще немного на ступеньках, делая вдох и выдох, и пошла к метро.

И не три минуты, а две недели. Потому что из пятидесяти других жертв, имевших дело с Гольцман и кричавших об этом в фейсбуке, разговаривать с прессой согласились двое, при этом категорически отказавшись назвать собственные имена. Все это документировалось в виде скриншотов, в виде плети против обуха, в виде кукольного Христа против пустыни, и выглядело как-то колхозно, даже Кате было это понятно. Поначалу достойно на этом фоне смотрелась редактор женского журнала Белла, которая до последнего клялась дать подробное интервью и привлечь к нему уборщиц, но в итоге позвонила и сослалась на давление и на то («и это главное, дитя мое»), что девочки боятся депортации из-за этого интервью («увы, они тоже нелегалки»).

После обретения регистрационного номера кейса Маша, юрист «Древа жизни», что-то пощелкала в ноутбуке и сказала Якову: «А почему это, интересно, мы не знаем, что на Гольцман заведено четырнадцать дел, и что она есть в блеклисте посредников, шесть анонимных жалоб как с куста?». «А потому, Машенька, что вы молодая и красивая, и мама с папой вас сюда привезли в восемь лет, а я сам себя привез. В сорок два».

Публикация, которую намеревалось взять «Древо жизни», должна была включать интервью непосредственно с Клариссой Гольцман, ибо не можем же мы поливать человека грязью безосновательно, надо было опросить эту, то есть другую, сторону конфликта. Катя подошла к зеркалу и отполировала перед ним свою самую сладкую, льстивую, самую мерзкую улыбку, и, не снимая ее, набрала телефон офиса агентства по трудоустройству. Трубку взяли сразу. После первого же гудка.