Чтение онлайн

— А здорово, Василий Иванович, вы вчера прихватили меня с чистовой клетью.

Ответа не последовало. Но Шумову явно не терпелось высказаться.

— Какой мне ночью сон-то приснился… Будто назначили меня старшим на последнюю клеть. Я хочу пройти к коробке пропусков, а меня кто-то держит, не пускает. Я вздрогнул и проснулся…

— Это плохо, когда человек вздрагивает, — спокойно отозвался Андреев. — Значит, не придавил в себе страх, собственную силу над собой не почуял. А насчет клети я тебе скажу так, — раздумчиво продолжал Андреев. — В жизни иногда случается, что и человеку надо протащить себя через чистовую клеть. Бывает…

Может, это и нехорошо, стоять и слушать чужой разговор, но я не могу сдвинуться с места. Передо мной открывалась еще одна сторона жизни бригады: доверительность человеческих отношений. Я ждала, что Андреев разовьет дальше свою житейскую философию, но время перекура кончилось. Андреев и Шумов поднялись и, не заметив меня, направились в цех по узкой дорожке, посыпанной гравием.

По стану змеевито скользили раскаленные полосы. Висячие маятниковые ножницы обрезали их неровные концы. Не останавливаясь, полосы двигались по рольгангу, отклоняя на своем пути маленький металлический флажок. Флажок давал команду на включение кантователя. Полоса вставала на ребро под углом в сорок пять градусов и устремлялась в следующий калибр.

Большую часть времени Андреев проводил на этом участке. Но все, что было вокруг живого, — и оператор в будке, и вальцовщики у клетей, и крановщица над головой, — всех незримыми нитями связывал мастер, подчиняя своей воле, неуловимой команде. Иногда по его лицу пробегали, как тучи, суровые складки, плотно сжимались тонкие губы. А вот Шумов, всегда оживленный, разговорчивый, сдвинув берет на затылок, работал споро, с острой шуткой.

— Будете писать, — говорил он мне, — не забудьте о заслугах моего берета перед печатью.

Заглянула я и к Анне Петровне на операторский пульт. Когда на стане случались короткие паузы, эта миловидная женщина устало вытягивала на контроллерах полные руки. И мне представлялось, как эти руки, с закатанными до локтя рукавами, по воскресеньям крепко месят тесто, стряпают вкусные пироги, наводят уют в квартире. Я спросила ее об Андрееве.

— Андреев — человек, — с чувством ответила Анна Петровна. — Правда, случается иногда с ним…

Она не договорила, заметив какие-то изменения на стане, и с силой нажала от себя рычаг. Я решила, что у меня еще будет время расспросить ее подробнее о мастере.

В конце смены Володя Шумов, проходя мимо с книжками в руках, весело сказал.

— Сегодня у нас день прокатчика.

Оказывается, в этот день бригада получала зарплату, и все спешили в контору. Я зашла в опустевший красный уголок и долго писала в блокноте то, что слышала и видела днем. За проходной легкий ветерок гнал по дорожке опавшие ржавые листья, трепал на стене обрывок старого плаката по технике безопасности. Воздух и здесь был пропитан запахом горячей окалины.

В глубине сквера у продуктового ларька толпились люди. Я уже миновала их, когда неожиданно столкнулась с Андреевым. Прислонившись спиной к щиту, заляпанному афишами, он наклонился, пытаясь выбить из бутылки пробку. Но тут откуда-то, словно из-под земли, вырос Шумов. Он твердо взял Андреева за локоть и повел от ларька. Что-то дрогнуло во мне. В голове застучала фраза Анны Петровны: «Случается с ним…» Мои записи в блокноте об Андрееве сразу померкли, утратили убедительность.

Редактор, выслушав мой рассказ, сердито сказал:

— Что же ты не узнала о нем предварительно?

— Но вы же сказали…

— Что я? Я там не работаю. А теперь, выходит, надо писать не очерк, а зубодробительную статью.

«Нет, — уныло подумала я, — ничего теперь писать не буду. Мне только бы узнать, как Андреев завтра придет в цех? Как будет смотреть в глаза Анне Петровне, Шумову и всей бригаде?»

С чувством неловкости и даже тревоги за него, за Андреева, я утром опять пошла в цех. Тонувшие в утреннем тумане заводские корпуса дымились белым дымом и, словно растворяясь в нем, казались невесомыми. В такой час диспетчера включали автоматы-предупредители и на железнодорожных переходах однотонно звучал голос робота: «Берегитесь, идет поезд. Берегитесь, идет поезд». Поезд проходил, а голос все еще продолжал вещать об опасности.

На стане работа была в разгаре. Оранжевые полосы бежали одна за другой в равные промежутки времени. И так же ритмично набегали волны горячего воздуха. Андреев с Шумовым стояли у больших ножниц, обрезающих полосы, и о чем-то деловито переговаривались. Я подошла и молча поздоровалась с ними, и они так же ответили мне кивком головы. За ночь Андреев осунулся, и лицо его стало еще темнее, чем прежде.

Ножницы резали полосы, нагретые до девятисот градусов. Но резали не каждую полосу, а по выбору. Почему? Чтобы как-то заговорить с Андреевым, я спросила его об этом. Он, как всегда, внимательно меня выслушал и сказал, что маятниковые ножницы режут только те полосы, у которых плохо прокатаны концы, и они не могут войти в калибр. Гул прокатки заставил его чуть повысить голос:

— Если ножницы часто режут, тут тоже надо задуматься, — усмехнулся он.

Стоявший рядом Шумов в разговор не вмешивался, но под каким-то предлогом постарался увести от меня Андреева. Сквозь стекло операторской будки белел платок Анны Петровны, и я поднялась к ней. Она крепко сидела в глубоком кожаном кресле, вытянув перед собой руки, и спокойно, но быстро нажимала на рычаги. В какую-то минуту она оторвала глаза от стана и повернулась ко мне со словами:

— Сегодня плавка за плавкой идут безостановочно.

В голосе ее слышалась сдержанная радость. Она была сейчас словно впаяна в кресло, и, казалось, не только ее движения, но и удары сердца слиты с толчками стана. Прокатный стан был послушен ей, как бывает послушна машина опытному шоферу. Она гнала сейчас эту машину на предельной скорости. Стальные полосы бежали одна за другой, сливаясь в одну светящуюся волну. Я смотрела на них, как будто стояла на берегу быстротечной реки, и не могла оторваться. Вдруг Анна Петровна повернулась ко мне, посмотрела на меня внимательно и, кивнув на часы, сказала:

— Скоро смена кончится. Вы, если хотите, останьтесь.

Ритм прокатки с каждым часом нарастал. Шумов и его помощник Чикунов стояли у клетей, широко и твердо поставив ноги, готовые в любую минуту ринуться в атаку, если что-то застопорится. А серая кепка Андреева мелькала то у нагревательных печей, то на ножницах, то у кантователей.

Когда пришла вторая смена, стан не останавливали. Люди на ходу сменяли друг друга. Это на языке прокатчиков называлось «удержать заданный темп». Спускаясь с перекидного мостика, Шумов расслабил мышцы и, сдвинув берет, вытер платком лицо. Спустилась со своего поста и Анна Петровна. Она махнула рукой Шумову, Чикунову, задержала свой взгляд на мне и молча позвала за собой.

В красном уголке каждый садился на свое облюбованное место. Но едва на пороге появился Андреев, Анна Петровна быстро встала и подошла к столу.

— Садитесь, Василий Иванович, — кивнула она ему. — Мы сейчас проведем профгруппу.

Он, что-то поняв, растерянно взглянул на нее и опустился на ближайшую скамейку. В комнате не произошло никакого движения. Анна Петровна повернулась к Шумову:

— Тебе слово, Володя.

Шумов встал, стянул с головы берет и засунул его в большой накладной карман спецовки.