Чтение онлайн

— Откуда ты знаешь? — оторопело спросила Ида.

— Он всегда задирает всех, проверяет, кто слабее, и начинает постоянно цепляться. — И на этих словах Иде показалось, что глаза девочки налились слезами, но та улыбнулась легко, по-детски наивно, хотя глаза продолжали отражать глубину грусти в ее сердце.

Ида подошла к ней и села рядом.

— Он и тебя обижает? — осторожно спросила Ида.

— Нет, меня их слова уже не обижают. Я знаю, что все, что они говорят про меня, — неправда. Но мне грустно из-за того, что они запомнили только часть сказки, но ничего не поняли из ее концовки. — Она пододвинула книгу к Иде. — А ведь весь смысл сказок всегда в конце. Все всегда открывается в конце.

— А о какой сказке ты говоришь? — Ида наклонилась к раскрытым страницам. — Это из «Книги эпох»? — Иду удивило это, потому что она читала эту книгу, но такой истории не припоминала.

— Неужели ты не читала? Разве не понимаешь, почему они обзывают всех рыжих? — удивилась девочка, будто сказка, о которой она говорит, заповедь, знакомая всем с рождения. — В день службы всех детей собирает младший служитель и читает истории, которые должны нас научить быть милосердными и справедливыми. После каждой истории мы обсуждаем, что поняли, но некоторые — как Петер — лишь смеются над отдельными моментами. Как будто их мозг не способен запомнить всю историю. Младший служитель пытался больше года заинтересовать их, потом пытался подкупить сладостями, потом запугать — ничего не помогло. Петер и ему подобные пусты сердцем. Как-то мы читали историю про Дарахана, и вот они почему-то решили, что раз я рыжая, значит тоже неродная дочь своему отцу. Хотя ты же помнишь, ой, ты не читала же, ну… — замялась девочка, ей стало неловко, но она сглотнула и продолжила: — это была неправда. Но они слишком глупы, чтобы это понять.

Заметив, что Ида слегка удивлена таким недетским рассуждениям, девочка улыбнулась и пояснила.

— Мы жили несколько лет в Иджане, там я ходила в школу. Я умею читать и писать. Иногда даже пишу свои сказки, но пока никому не показываю. Да и некому.

— Ого! Это так здорово. А я не ходила в школу, меня учил читать и писать отец. Правда, потом пожалел, потому что я не выпускала из рук книги, читая одну за другой. Хоть и не те, которые он мне подсовывал.

— Моя мама говорит так же. Говорит, что в деревне мне не пригодятся эти умения, нужно учиться думать руками, а не головой, — вздохнула девочка.

— Думать надо сердцем, — Ида погладила девочку по голове, пригладив выбившиеся непослушные кудри.

Девочка грустно улыбнулась. Тут Ида вспомнила, что даже не знает ее имени.

— Как тебя зовут?

— Зовут меня все по-разному, кто конопатой, кто Рыжей, хотя я просто Адума.

Странный холодок пробежал по телу от пронзившего воспоминания. Ида вспомнила странный разговор с новым помощником кузнеца, который говорил про значение имени.

— А меня… — запнулась Ида, — я Ида.

Адума улыбнулась ей.

Когда Создатель завершил творение свое, воспели ангелы хвалу, и зазвучал горн архангела, и заговорил Мардин, сын старший: «Славьтесь и славьте Отца нашего, почитайте Его и воздастся вам за повиновение, а за ослушание — наказание последует незамедлительно, в ту же секунду замрете на месте, и шагу не ступите, и слова не скажете, и звука не услышите. А за верность награда ждет вас — путь ваш завершится в светлом чертоге, где воссоединитесь с близкими своими, где возрадуетесь, где не убоитесь страданий и печали, где не ощутите голода и страха. Так воздайте же хвалу!»

И услышали смертные завет сына старшего, и припали на колено в знак своего почтения и благодарности за мир, распростертый вокруг них. И жили смертные так много поколений, покорно выполняя все заветы, занимались трудом и тем сохраняли душу свою в свете. Но родился в один год ребенок с рыжими волосами и зелеными глазами, и усомнился отец его, и обвинил жену свою в предательстве. Не ведал он, что прабабка его была зеленоглаза. Не слушал он оправданий жены, не мог поверить, и в душу закралась обида. И множилась она, и множилась. Жену он не прогнал — побоялся, хотя скорее стыд стал тому причиной — что соседи скажут.

Так шли года, малыш рос, и все чаще деревенские начинали болтать о непохожести черт. Все чаще в мысли к ним закрадываться стали сомнения, которые подтачивали обиду в душе отца, превращая ее в ненависть — ведь над ним насмехается вся деревня. И решил он очистить имя свое и отправился к камню, у которого их предок заветы получил. И взмолился он о помощи, стал просить совета, как смыть с себя грех жены. И услышал голос он. Повсюду раздавалось эхо, шептавшее сладко: «Накажи, накажи, у-у-у-бе-е-ей». Испугался он, вскочил, засомневался: «Нельзя, — вскричал он, — грех это, не дозволено смертному творить суд, не дозволено жизнь, данную Создателем, отбирать». «Накаж-ж-ж-жи-и-и, убе-е-е-ей, такова цена греха — грех искупить лишь кровью можно, ж-ж-ж-жер-ртва, накаж-жи-и-и-и». Замкнул руками он уши и сбежал, не мог Создатель жертвы просить. Не мог. Сделался беспокойным он и ночами не спал. От заботы жены злился все сильнее. И вот в душе уже из семени сомнения вырос гнев. Стал питать мысли его. И пошел он снова к камню, и вновь взмолился: «Укажи другой путь!»

«Не ука-а-а-аз ты, смертный, воля моя — накаж-ж-жи-и-и-и! Убе-е-е-ей! Принеси в ж-ж-ж-жертву. Докаж-ж-ж-жи веру свою и преданность, иначе не видать тебе черто-о-огов светлых».

Вернулся он домой, и встретила его жена с ужином сытным, и повис на шее сын — не сын, чужой мальчишка, — и засмеялся, да так звонко, что сердце его треснуло пополам, не мог он бороться со скверной, которая оказалась сильнее любви в его сердце. Оттолкнул он сына — не сына, чужого мальчишку — и потянулся рукой к ножу. Жена замерла на месте, будто прочитала в глазах его намерения. Так и стояли они, замерев и глядя друг другу в глаза. Но стоило ему сделать шаг, как она кинула в него тарелку с горячим мясом и, пока он кричал от ожога и пытался прийти в себя, схватила мальчишку и выбежала во двор. Глупая, не к горам побежала, где скрыться могла, к реке повернула. Не подумала она, что весной, когда оттаяли снега с вершин и ручьи бурными потоками напитали реку, не пройти, не обойти ее. Но бежала она, не разбирая дороги. Бежала она и молилась о помощи, о спасении молила. Не за себя, за сына — кто знает, может, помолись она и за себя, осталась бы жива?

Бежала, царапая лицо о ветки и стирая ноги в кровь, но настиг муж ее у реки. И бросила сына она в воду, а сама встала на пути мужа. «Прости, Асилла, я должен, мне голос был, Создатель просит жертву в искупление греха твоего» — промолвил он скорее для себя, чем для нее. И не поверила она, ведь не мог Создатель желать подобного. Не из веры в святость Его, а из веры в то, что ведомо Создателю все и знает Создатель о том, что юный Дарахан — сын родной Йафету, а значит, нет греха, коий нужно искупать.

Но не промолвила она ни слова, не спастись ей все равно, но за предательство накажет мужа смертью своей — отнимет у него шанс на вознесение в чертоги. За убийство одна дорога. Лишь бы Дарахан жил. Он выплывет. И не склонила она головы в мольбе о спасении, и сохранила она гордость свою. Жертвуя собой и месть верша одновременно.

Не колебался Йафет, лишь на секунду помедлил, но ярость охватила его из-за бесстрашия и непокорности в глазах Асиллы. И вскинул нож, и не одну рану нанес. Остановился, лишь голос узнав, смеялся тот, хохотал злобно, шептал игриво: «Молоде-е-е-ец, Йаф-ф-фет, молоде-е-е-ец, воз-з-з-здал, восстановил справедливость! Теперь душа твоя черная ко мне отправится, а чистая душа Асиллы вознесется в небеса».

И понял Йафет, что совершил. Понял он, кто с ним говорил. И вскричал возбужденно: «Нет, ты заставил меня! Ты искусил! Это ты толкнул меня на этот шаг, не я виноват!». Лишь смех раскатился по всей долине: «Вы, лю-ю-ю-юди, всегда ищете виноватого, всегда готовы переложить вину на другого: «о-о-ой, он меня искусил», отвратительно, мерзкие, честолюбивые твари. Скажи мне, смертный, не будучи богобоязненным и зная, что действия твои будут безнаказанны, не сотворил бы ты зла? Не нарушил бы заповедь? Стоило решить, что Создатель простит тебя, что действие сие в воле его, ты без колебаний, ты с наслаждением — о, не отрицай, я знаю, что ты чувствовал в тот миг — вонзил кинжал в плоть! Ты убийца. Приносят жертву одним верным ударом, ты же совершил шестнадцать. Я лишь проявил твою истинную суть, скрытую под замками страха. Поверь, не один поистине чистый душой смертный не поддался мне. Правда, было их не так много, как вашего брата. Прощай, смертный, увидимся в геенне».