Чтение онлайн

Геннадия ли благодарить, который книгу писал о Мише,

но умер, не кончив свой труд о великой сопрано;

Вертумна вспомнить ли, твой итальянский друг,

который ознакомил тебя с Адриатикой и трамонтаной,

а потом упал бездыханный на мраморный пол…

Эти мысли приходят, когда слушаю божественный голос,

который врубал ты на полный напор в арендованном "вольво"

и который мне достался, когда ты осенью удрал отсюда —

так же как Roget's International Thesaurus, fourth edition,

который ты бешено листал во избежание истертого

переноса или чтобы найти неожиданную рифму на — ition.

Обо всем этом ты знаешь гораздо лучше меня: о песне и о музыке слов.

Решил я потревожить тебя совсем по другой причине: хочу

тебе рассказать о том, что случилось на следующий день

после того,

как в последний раз ты двинул свою руку в сторону сердца.

Ты, помнится, часто жаловался на то, что никогда не имел возможности

слушать ни Доницетти, ни Моцарта, когда бывал в Венеции:

в репертуаре был всегда Чайковский и Вагнер или какой-то французик,

хотя ты ехал туда каждый год, как только был свободен.

Знаешь, не поздно: на следующий день после того, как ты стал

своими поклонниками. С "La Fenice" случилось то же самое, что с тобой:

значит, вы находитесь теперь в тех же краях, ты и она: трюк Создателя,

который ты, как мне кажется, оценил бы. Но если я знаю тебя достаточно хорошо,

это для тебя не новость. [76]

Иосифу Бродскому

Как случилось, не знаю, что ты, Аполлон, в чьей воле

всё метафорами озвучить, жертвою пал амура

и влюбился, как мальчик, в Евтерпу в роли

Тоски или Лючии ди Ламмермор [77] , а?

Может, всё из-за Гены, написавшем о Мише [78] , однако

не успевшем свой труд завершить о великой сопрано [79] ?

Или виной Вертумн, итальянский твой друг [80] , — уж как он

познакомить тебя хотел с Адриатикой, трамонтаной! —

а потом вдруг рухнул на пол в ванной своей безвольно…

Эти мысли приходят, пока я слушаю принадлежащий провидцу

голос, звучавший прежде в твоем арендованном "вольво",

когда ты еще не пересек новую для тебя границу,

< empty-line />

за которой ты ступишь ногой на гранит балтийский снова

на тот огромный словарь, на четвертое его изданье,

которое ты б изуродовал, дабы избежать дурного

анжамбемана, то ли в поисках свежей рифмы на — анье.

Твое знанье песен и музыки слов совершенней. Я беспокою

тебя по иной причине: случилось что-то

в день, когда ты в последний раз коснулся груди рукою;

что-то, о чем, полагаю, ты знал еще до ухода.

Помню твою досаду на то, что в Лагуне [81] ни разу

не заставал на афише Моцарта и Доницетти, —

Вагнер, Чайковский да чертов француз [82] представали глазу

во всякий приезд твой, а ездил ты часто, почему-то лишь эти.

Знаешь, еще не поздно: на следующий день, когда ты

стал своими поклонниками, "La Fenice" [83] дотла, всецело

прогорел, претерпев ту же участь, исчезая, огнем объятый…

Тебе бы понравилось! Впрочем, не удивлюсь, если ты уже

в курсе дела. [84]

30 января 1996

У вас было много знаменитых друзей и в России и в Америке. Считаете ли вы дружбу с Бродским значительным событием в вашей жизни?

Ну конечно, считаю. Если дружба с любым человеком продолжается около сорока лет, она непременно является значительным событием в жизни. Что касается "знаменитый", то Бродский им стал много лет спустя после нашего знакомства. В начале шестидесятых ни о какой знаменитости Иосифа не было и речи, он был совсем мальчиком, которого мы немножко опекали, подкармливали супом, утешали, когда он расстраивался, и с восторгом слушали его ранние стихи.

Это между прочим, вы когда-нибудь слышали такую кличку юного Бродского — "еврейский Пушкин"?

Кличку "еврейский Пушкин" никогда не слышала.

Что покоряло в Иосифе больше всего: его гениальность или его душевное величие, душевная прелесть?

Когда мы были молоды, мы своими душевными прелестями и душевным величием мало интересовались. Мы были уверены, что у нас у всех замечательные душевные качества и мы — самые лучшие, самые надежные, верные и близкие, и мы над этим не задумывались. Меня в Иосифе пленяло многое. Во-первых, он был очень красивый, это немаловажно. Кроме того, меня покоряла его абсолютная (сейчас легко говорить об этом, потому что это как бы известно по его жизни) независимость от обстоятельств, трудных обстоятельств, в которых он находился. Он был как тот кот, который живет сам по себе, что хочет, то и делает. Была в нем редкая для нашего поколения внутренняя свобода и раскрепощенность. Это загадка, как он умудрился быть свободным в тех обстоятельствах. Кроме того, он был несравненно талантливее своих друзей, которые были старше его и брали над ним шефство, — скажем, Рейн, Бобышев и Найман.

Я знаю это по себе и наблюдала за другими женщинами в восьмидесятых годах в Америке и позже в Европе, что его обаяние, его sex appeal были совершенно неотразимы. Вы лично это испытывали тогда, в юности? Другими словами, были ли вы чуточку влюблены в него?

Нет, абсолютно честно, нет. Я помню, однажды у нас была очередная вечеринка, и он сидел почему-то в передней, а я неслась мимо с тарелкой, и он меня схватил и посадил к себе на колени, и я сказала: "Извини, не чувствую ничего такого". Думаю, что и он никогда ничего "такого" ко мне не чувствовал. Как известно, его амплуа — это молчаливые загадочные блондинки, а не языкатые брюнетки в очках.