Чтение онлайн

— О том, что в любом преступнике прежде всего надо отыскать человеческое. Разве не так?

— Антонина Борисовна, я не успеваю.

— Чего не успеваете?

— Отыскать человеческое, потому что преступник прежде всего показывает зверское.

Она закурила вдумчиво. Черная кожаная куртка лоснится, да и темные волосы блестят в тон куртке. Губы подкрашены косо. Брови выщипаны неравномерно. Что касается запаха духов, то вокруг нее поплыли тесемочки белесого дыма. Я все прощаю женщинам, кроме неженственности.

— Сергей Георгиевич, читали мой очерк о матери и двух сыновьях?

— Где вы призываете мать пожалеть?

— А как же! Любой образованный человек скажет то же самое.

— Не любой, Антонина Борисовна. Вы пляшете от литературных штампов. Матерей надо жалеть… А эта ваша мать вырастила двух пьяниц и убийц.

Журналистка закашлялась от дыма или от моих слов. Она не знала, каково следователям, операм и участковым иметь дело с асоциальными семьями. В отдельных квартирах микрорайонов пили, дрались и насиловали. Никто их не проверял и никто с них ничего не спрашивал. Меня удивляло: критикуют президента страны, губернаторов, армию, Думу… И только в семье делай что хочешь — пей, калечь ребенка, бей жену…

— Сергей Георгиевич, — откашлялась журналистка, — не уважаете вы четвертую власть.

Значит, ее, как представительницу средств массовой информации — Всесильной прессы.

— Антонина Борисовна, не понимаю, откуда она, четвертая?

— Шутите?

— А подумайте. Первую власть, законодательную, выбирают. Значит, от народа. Вторую, исполнительную назначают те, кто был избран. Значит, тоже от народа. Судебную избирают, опять-таки народная. А четвертая власть от кого?

Антонина Борисовна скоро и затяжно докурила сигарету, но не затем, чтобы мне ответить, а ради того, чтобы закурить следующую. Поскольку она молчала, то я помог:

— Три власти от народа, а четвертая выходит от факультета журналистики?

— Я оценила ваше остроумие, господин следователь.

И она взялась за свою глыбистую сумку, которую так и не открыла. Обиделась. Следователь, журналист… А ведь я мужчина, она женщина, и она как бы мой гость.

— Антонина Борисовна, хотите кофе?

— А где он у вас? — не поверила журналистка.

— В шкафу.

Я засуетился. Чашки не очень чистые — это я их в свое время не отмыл; кофейный порошок в банке сделался комочками — это майор Леденцов залез туда мокрой ложкой; кускового сахара почти не осталось — это лейтенант Палладьев его сгрыз. Включив кофеварку, я спросил:

— Антонина Борисовна, какая информация вас интересует?

— Никакая.

— Разве вы не за ней пришли?

— Наоборот.

— В каком смысле?

— Принесла вам информацию.

Ее информацию я представлял. Из жизни бомонда и всяких звезд. Какая разошлась с педиком и сошлась с лесбиянкой, какой артист запил и какой начал колоться, где рожала певица и где купил виллу прикольный артист, куда делся олигарх и с кем сбежала его жена…

— Сергей Георгиевич, у нас в редакции есть сотрудница. Знает языки, читает зарубежные журналы и разные бюллетени и проспекты…

— Молодец.

— Говорит, что на аукционе «Кристи» была выставлена картина «Натюрморт» Кандинского.

— Другая, что ли?

— В журнале была фотография. Один к одному, как наша. И размер тот же.

— А кто продавец?

— Как всегда, анонимный.

Мы смотрели друг на друга молча. Не знаю, о чем думала Антонина Борисовна, но меня парализовала догадка. Неужели с нами сыграли элементарную двухходовку? В тишине кто-то фыркнул. Я глянул на гостью — не она, а кофеварка. На каком-то автомате наполнил чашки, о чем-то поговорил, попрощался… и тут же позвонил Леденцову. Выслушав, он заключил:

— У них копия.

— Наш музей копировать не давал.

— А как-нибудь вне музея?

— Картина музей не покидала.

— Как же не покидала? — видимо, усмехнулся майор.

Картину крали и она несколько дней была у воров. Что Леденцов хочет сказать? И я сказал то, что хотел сказать он:

— Думаешь, они сняли копию?

— И продали за границу. Ее галерея и выставила на продажу.

— Нет, Боря. Во-первых, новодел эксперты сразу бы определили; во-вторых, копировать один к одному запрещено международной конвенцией.

— Тогда как?

Я помолчал, взвешивая догадку. Хотя что теперь взвешивать, когда нас провели, как двух лохов? И музей лопухнулся. Не дождавшись ответа, майор спросил:

— Считаешь, что не скопировали?

— Нет, скопировали.

— Где же копия, если не на аукционе «Кристи»?

— Висит в нашем музее.

Теперь Леденцов помолчал, обдумывая. Недолго, тут же удивившись:

— Музей разве не проверил?

— Чего проверять… Ты вернул им краденую картину, они ее повесили.

— Зачем же вору вся эта история с копией?

— Картина на месте. Утих шум, перестали искать, таможня успокоилась… И подлинник спокойно вывезли.

— Как же мы с тобой сразу не врубились?

— Стареем, Боря.

— При чем тут возраст?

— Молод тот, кто любознателен.

23

Третий день стоял Палладьев у выбранной им точки, с которой был виден противоположный дом, где находилась мастерская художника. Наружка.

Лейтенант не понимал… Рябинин славился мастерством допроса. У студента отобрали картину, старушку обманули, одну девицу изнасиловали, у второй из квартиры украли рисунки — и все это дело рук этой самой гейши. Задержать ее на трое суток и допросить по всем правилам криминалистики. Рябинин умеет. Или он хочет разобраться с кражей в музее и поэтому не спешит?

Палладьев поежился — ершистая погода. Студеный ветерок скатывался с крыши прямиком за шиворот. В наружку стоило одеваться теплее. И сменщика не дали — кофейку попить не отойти.

Кусок противоположного дома как на ладони. Зрение оперативника так сфокусировалось, что дома он не видел, а только входную дверь. На фоне этой двери возникла мгновенная фигура гейши — лейтенант выхватил из сумки камеру и успел дважды щелкнуть.

Гейша пошла к художнику. Она приходит уже третий день.

Лейтенант улыбнулся дворничихе, чтобы удержать ее от вопроса. Еще бы: третий день парень торчит во дворе. Никому не известный, не бомж, не пьяный… Фотографирует, хотя военных объектов рядом нет. Не квартирную ли кражу замышляет?

Нет ни напарника, ни прослушки, ни автомобиля… Есть уйма свободного времени, которого всегда так не хватает. Но это свободное время особое: ни уйти, ни почитать, ни музыку послушать… Вроде свободного времени заключенного.

Рядом из парадного вышла старушка, жившая на первом этаже и следившая за опером из окна:

— Милый, стульчик принести?

— Какой стульчик?

— Раскладной.

— Нет, не надо.

— А горяченького чайку?

— Спасибо, бабушка, я ухожу.

И он переместился метров на тридцать от окон сердобольной женщины. К этим старушкам у Палладьева было отношение двойственное: они могли поднять раненого милиционера и могли приютить убийцу.