Чтение онлайн

Эсмеральда, на берегах Ориноко, гравюра, (вероятн. 1834–1867), по литографии Чарльза Бентли.

Я попытался представить себе вольный путеводитель по Мадриду — такое издание, в котором я бы мог расставлять местные достопримечательности по ранжиру так, как мне хочется, в соответствии с собственной иерархией интересов и приоритетов. Я, несомненно, поставил бы максимальные три звезды совершенно очевидному недостатку овощей в испанской кухне (когда я в последний раз ел по-настоящему, передо мной предстал целый парад мясных блюд, которые были едва-едва «разбавлены» считаными побегами бледной, худосочной, явно консервированной спаржи). Не менее высоко оценил бы я и поразившие меня тяжеловесно, но невероятно благородно звучащие «многоэтажные» имена самых обычных испанцев (у девушки — ответственного секретаря оргкомитета конференции — было длинное, с бесчисленными «де» и «ла», составное имя, к которому, по идее, должен был прилагаться фамильный замок, вереница верных слуг, старинный колодец в подземелье замка и, несомненно, родовой герб; все мои теоретические рассуждения шли вразрез с реальной жизнью этой испанки, ездившей на стареньком пыльном «Фиате-Ибице» и жившей в квартире-студии где-то в районе аэропорта). Мне показалось любопытным, насколько невелик размер ноги у среднего испанца, а также понравилась тяга к современной архитектуре, заметная везде, за исключением, пожалуй, самых старых исторических районов Мадрида. У меня возникло ощущение, что для современных местных архитекторов гораздо важнее оказывается не удобство здания, не его внешняя привлекательность, а скорее сам факт его современности и все, что эту современность подчеркивает. Пусть ради создания «современного» облика к вполне милому зданию буквально насильно приходится пристраивать омерзительный, отделанный бронзой фасад, уродующий сам дом и окружающее пространство, — это будет сделано в угоду вожделенной современности и актуальности (похоже, что современные веяния в архитектуре долгое время были в Мадриде под негласным запретом, и теперь их прописывают обществу в убойных дозах с целью компенсировать былой недостаток). Все эти наблюдения оказались бы на первых строчках моего списка интересных сведений о Мадриде, будь внутренний компас моего любопытства волен выбирать собственный полюс притягательности, а не блуждал бы бессмысленно и уныло в сильнейшем магнитном поле чужой логики и системы ценностей, наведенном в общем-то маленьким и невзрачным предметом — мишленовским «Путеводителем по мадридским улицам». Этот настырный и бесцеремонный гид упорно вел меня, куда считал нужным, в данный момент — к весьма мрачной и угрюмой, на мой взгляд, лестнице в пустынных, отзывающихся гулким эхом коридорах монастыря Дескальсас Реалес.

В июне 1802 года Гумбольдт совершил восхождение на гору, считавшуюся тогда высочайшей вершиной в мире, — вулканический пик Чимборасо в Перу, высота которого составляет 6267 метров над уровнем моря. Вот как описывал эту экспедицию сам Гумбольдт-ученый: «Мы продвигались вперед сквозь плотные облака. Во многих местах ширина гребня, по которому мы шли, составляла не более восьмидесяти дюймов. По левую руку открывался вид на снежный обрыв, ледяная кромка которого сверкала, как стекло. Справа угадывалась сквозь туман пропасть глубиной от 800 до 1000 футов, на дне которой едва виднелись нагромождения огромных камней и обломков скал». Несмотря на тяжелые условия и опасности, Гумбольдт находит время обратить внимание на то, что, несомненно, не заметил бы никто из простых смертных: «Несколько экземпляров скального лишайника встретились нам выше уровня снеговой линии, на высоте 16 920 футов. Последний вид зеленого мха был отмечен нами на этих склонах на 2600 футов ниже. М. Бонплан (участник экспедиции Гумбольдта) поймал бабочку на отметке 15 000 футов над уровнем моря, а последнюю муху мы видели на 1600 футов выше…»

Фридрих Георг Вайтш. Александр фон Гумбольдта и Эме Бонплан у подножия вулкана Чимборасо, 1810 г.

Почему так получается, что человеку бывает страшно интересно, на какой высоте над уровнем моря ему на глаза попалась какая-то муха? Почему ему есть дело до клочка мха, растущего на гребне вулканической гряды шириной буквально в десять дюймов? Если говорить о Гумбольдте, то его любопытство вовсе не было произвольным или непредсказуемым. Сфера его научных интересов формировалась на протяжении длительного времени. Мухи и мхи с лишайниками привлекли его внимание лишь потому, что были связаны с поисками ответов на другие — давние, более общие и, кстати, более понятные непосвященному вопросы.

Любопытство можно образно представить как множество цепочек, состоящих из бесчисленных «маленьких» вопросов. Эти цепочки протянулись далеко — во все стороны от своего рода условного центра, который, в свою очередь, формируется несколькими крупными, принципиально важными и прямыми, понятно поставленными вопросами. В детстве мы задаемся такими вопросами, как «Почему на свете есть добро и зло?», «Как устроен мир?» и «Почему я — это я?». Если обстоятельства складываются благоприятно, если у человека формируется правильный характер, то впоследствии, уже в зрелом возрасте, он выстраивает на фундаменте этого детского желания понять мир подлинное, взрослое любопытство и со временем совершенствует его до такой степени, что неинтересных тем и вопросов для него просто не остается. Глобальные и вместе с тем простые вопросы тесно переплетаются с менее значимыми, но оттого гораздо более сложно сформулированными, порой внутренне противоречивыми проблемами, требующими для понимания и решения особых, узкоспециализированных, почти тайных знаний. В конце концов, человек сам не замечает, как его больше всего на свете начинают интересовать высокогорные мухи или, например, отдельные фрагменты фресок на стене дворца шестнадцатого века. Ему вдруг начинает казаться, что для познания нашего мира в целом нет ничего важнее подробнейшего изучения внешней политики, проводившейся каким-то давно упокоившимся монархом, который правил на Иберийском полуострове в незапамятные времена, или же постижения подлинной значимости торфа как энергетического ресурса в период Тридцатилетней войны.

Если попытаться раскрутить ту цепочку вопросов, которая привела к тому, что на гребне гряды, ведущей к вершине вулкана Чимборасо, Гумбольдта больше всего волновали редкие, случайно залетевшие на такую высоту мухи, то выяснится, что эта цепочка уходит далеко в прошлое — в глубокое детство ученого. Еще в шесть лет Александр Гумбольдт вдруг задался вопросом: «Почему в окружающем мире все так по-разному устроено?» Подобные мысли стали приходить будущему ученому в голову после того, как он, житель Берлина, съездил к родственникам на юг Германии. Окружающие с пониманием отнеслись к проблемам, над которыми ломал голову смышленый мальчик, и, услышав в очередной раз вопрос вроде: «А почему деревья, которых так много в Баварии, не растут в Берлине, и наоборот?», не ограничились краткими объяснениями, а снабдили Александра целой библиотекой книг о природе и микроскопом, а также наняли ему учителей и гувернеров, разбиравшихся в ботанике. В семье его называли не иначе, как «нашим маленьким химиком», а в гостиной по распоряжению матери мальчика были повешены выполненные им учебные рисунки различных растений. К моменту отплытия к берегам Южной Америки у Александра Гумбольдта уже сложилось собственное научное мировоззрение, и он был готов к тому, чтобы сформулировать в своих работах те законы, согласно которым климат и географическое положение формируют флору и фауну тех или иных территорий. Любопытство, проявившееся в семилетнем мальчике, не угасло во вполне сформировавшемся ученом, лишь вопросы, занимавшие его взрослого, были лучше систематизированы и касались весьма частных аспектов ботаники как научной дисциплины. Его, например, интересовало, «влияет ли на рост папоротников их расположение на северных склонах складок местности», или же «на какой предельной высоте выживет росток пальмы».

География тропических растений из физического описания региона Анд и близлежащих территорий, 1799–1803 гг.

Разбив базовый лагерь у подножия Чимборасо, Гумбольдт вымыл ноги, позволил себе краткую сиесту и практически сразу же начал писать «Essai sur la geographie des plants» [7] — статью, в которой он подробно рассмотрел распространение тех или иных форм растительного покрова в зависимости от высоты местности над уровнем моря и преобладающих температур. Он утверждал, что существуют шесть высотных зон. От уровня моря до высоты примерно 3000 футов отмечается произрастание пальм и бананов. До высоты 4900 футов преобладают различные папоротники, а выше, вплоть до 9200 футов — дубы. Затем идет зона, в которой наблюдаются условия, наиболее благоприятные для произрастания вечнозеленых кустарников (Wintera, Escalloniceae), граничащая в верхней части с зоной альпийских лугов, разделенной Гумбольдтом на два пояса: между 10 150 футами и 12 600 футами преобладает альпийское разнотравье, а от 12 600 футов и выше, до 14 200 футов, оно уступает место дерну и лишайникам. Гумбольдт увлеченно сообщает будущим читателям, что выше 16 600 футов над уровнем моря мухи практически не встречаются.

Энтузиазм Гумбольдта относительно высокогорных мух лишь подтверждает, что главное для путешественника и исследователя — это правильно поставить вопрос, обращенный к окружающей реальности, к миру в целом. Правильно сформулированное в вопросе отношение к тем или иным явлениям как раз и определяет разницу между раздражением, которое вроде бы должны вызывать надоедливые насекомые, и внезапно охватывающим человека непреодолимым желанием спуститься с горы и немедленно начать писать «Essai sur la geographie des plants». [8]

К величайшему сожалению для обычного путешественника, большая часть из того, что встречается ему на пути, не помечена этикеткой с указанием правильного вопроса, который следует задать для того, чтобы именно этот объект или явление вызвали у путника тот интерес, которого они в полной мере заслуживают. Если же подобная этикетка или вывеска присутствуют, то тем хуже: скорее всего, они наведут приезжего на ложный след, а то и вовсе оттолкнут от интересного места или памятника истории. Так получилось и со мной: ни одна из множества этикеток, которые должны были привлечь мое внимание к мадридской церкви Сан-Франсиско-Эль-Гранде, стоящей в торце загруженного транспортом проспекта Каррера де Сан-Франсиско, не добилась результата и не смогла заинтересовать меня этим сооружением.

Церковь Сан-Франсиско-Эль-Гранде.

Эта информация никоим образом не могла всколыхнуть или хотя бы зацепить мое любопытство. Она для меня была нема, как та самая муха на гумбольдтовском вулкане. Если бы путешественнику захотелось самому как-то заинтересоваться всеми этими «стенами и сводами… украшенными фресками ХIХ века» (вместо того, чтобы покорно позволять кому-то тащить себя к этим шедеврам), ему как минимум пришлось бы найти способ связать все факты тоскливые и занудные, как гумбольдтовская муха — с одним из глобальных, серьезных вопросов, ответы на которые человек ищет всю жизнь и, следовательно, с искренним любопытством относится ко всему, что так или иначе имеет отношение к поискам.

Для Гумбольдта такой вопрос звучал следующим образом: «Почему в природе наблюдается региональная вариативность?» Человек, оказавшийся перед церковью Сан-Франсиско-Эль-Гранде, в подобной ситуации, наверное, должен был задаться вопросом:

«Почему люди считают, что нужно строить церкви?» или даже «Почему мы верим в Бога?». Начав размышлять над этими чересчур общо и даже несколько наивно сформулированными проблемами, можно протянуть целую цепочку вопросов, вскоре сфокусировав любопытство на уже более конкретных темах, например: «Почему церкви, построенные в разных странах, не похожи друг на друга?», «Каковы основные стили и направления церковной архитектуры?» или «Какие архитекторы стали наиболее известными и что помогло им преуспеть в своем мастерстве?». Только выстроив для себя подобную цепочку вопросов, только проследив всю эволюцию развития любопытства, путешественник может не со скукой и унынием, а с неподдельным интересом прочитать статью в путеводителе или выслушать лекцию, предложенную ему у подножия стены неоклассического фасада, возведенного по проекту Сабатини.