Чтение онлайн

— Поосторожней, а то еще свалишься вместе с малышом. — Дюжий мужчина лет пятидесяти крепко держал меня за лямки. Поезд постепенно набирал ход. Несколько раз я действительно чуть было не сорвалась, но мужчина не выпускал меня. Постепенно мне удалось взобраться по ступеням и устроиться так, чтобы я могла уже самостоятельно стоять.

Внутри вагона невозможно было пошевельнуться. Малышу у меня на спине хотелось писать. Разумеется, в каждом вагоне был туалет, но так как людей там набилось как сельдей в бочке, туда нельзя было добраться. Кроме того, мной владела одна мысль: как бы не упасть с тамбура. Поэтому мне даже в голову не пришло, что нужно отнести его в туалет.

Рыночные торговцы везли с собой огромные корзины и торбы. Их предводители время от времени подавали команды. Среди них было также много женщин, очень внушительных, выглядевших даже покрепче мужчин.

Хорошо, что я послушалась давешнего совета дежурного по вокзалу и осталась в тамбуре. Нам также повезло, что не было дождя и не дул промозглый ветер.

Мы, изрядно измотанные дорогой, добрались до вокзала Симбаси. Любезный мужчина осведомился, куда я направляюсь.

— В восточный район Накано, — ответила я.

— А мне нужно в район Синдзюку, так что мы могли бы поехать вместе.

Когда мы сошли с перрона вокзала Симбаси, нам открылось одно пепелище. Я растерялась, но тут заметила многочисленные наскоро сколоченные прилавки, теснящиеся рядом с вокзалом. Они были примерно полутора метров шириной и покрыты тростником, а те, что получше, имели стены из стружечных плит. Некоторые даже обзавелись пологом.

На прилавках продавали мучные колобки, сардины, лапшу, тушеный сладкий картофель, жареные потроха, сакэ, водку, пиво и сладкий бобовый суп. Сардины стоили шесть йен, а сладкий суп за десять йен отдавал горечью и имел привкус сахарина.

220

Тогда многие отведавшие сакэ или водки с метиловым спиртом слепли.

Перед прилавками было многолюдно, особо толпились вокруг лавок с припасами. Там же располагались прилавки, торгующие рабочими рукавицами, шерстяными одеялами, обувью и всякой иной утварью.

Люди заглатывали свои мучные клецки и лапшу почти со зверским выражением голода на лице. Эти голодные лица врезались мне в память, ведь в деревне подобных лиц не было. Конечно, и нам приходилось довольствоваться болотными улитками и ботвой батата, но таких изголодавшихся лиц там не было.

Мужчина сел со мной на скамейку, расположенную в наиболее удобном месте. Сзади располагался туалет в виде ямы с положенным сверху бревном. Когда я вернулась с этого шаткого сооружения, наш спутник принес рисовый суп, который дымился на столе. Миска стоила десять йен. Как было вкусно! Малыш оживился. Ведь в деревне было очень спокойно, он видел там одни и те же лица. Теперь же он с любопытством озирался вокруг.

Любезный мужчина рассказал, что он эвакуировался с семьей в Адзиро и его жена с двумя детьми все еще находилась там. Он один приехал в Токио, чтобы найди какую-нибудь работу на стройке.

Я рассказала, что моего мужа перевели работать в Бирму, и я не знаю, жив ли он еще, и поэтому хочу узнать у властей его местонахождение.

Мужчина еще два раза заказывал суп, и, когда платила я, он постоянно извинялся. Его явно смущало то, что приходится принимать угощение от человека моложе его.

В Синдзюку мы распрощались. Обменяться адресами не представлялось возможным, и я запомнила только, что его звали господин Исидзука.

Затем мы пешком отправились по направлению к Хигаси-Накано. Малыш даже пустился бегом по дороге. Он больше не хотел сидеть на спине и все время убегал от меня. Ничего не оставалось, как взять его за руку. Казалось, будто мы просто прогуливаемся.

На пепелище тут и там стояли бараки, если эти наскоро сколоченные лачуги можно было так назвать. Рядом цвели чудесные белые цветы, что делало открывающуюся взору картину еще печальней. Вблизи одной хижины с почерневшей металлической крышей и дверью из соломенной циновки лилась вода из крана. Стирающая рядом женщина крикнула нам:

— Что за прелестное дитя! Попейте-ка воды! — Она дала нам обоим попить из разбитой чашки. Какой вкусной может показаться обыкновенная вода!

Прошло достаточно много времени, пока мы добрались до Хигаси-Накано. Там тоже было сплошное пожарище. Я пыталась вспомнить, где раньше стоял дом Иида, и наконец отыскала его.

Оба супруга выбежали нам навстречу. Мы были счастливы видеть друг друга живыми и здоровыми, что тогда выпадало не всем.

Госпожа Иида, которая в последний раз была у нас дома на Гиндзе, когда пришла поздравить меня с рождением сына, поразилась тому, что малыш уже мог разговаривать.

Стоило ей произнести: «Какой ты стал большой», тот ответил: «Как-никак, я человек».

Раньше он постоянно вгонял меня в краску «Прекрасным Кусацу» и «Песней рудокопов», которой его научили ребята из союза молодежи, теперь же он неизменно говорил: «Как-никак, я человек». Когда я его стыдила за то, что он наделал в штаны, он тоже повторял: «Как-никак, я человек». И моей бабушке он говорил: «Как-никак, я человек». Он постоянно твердил эти слова, и я не могла ума приложить, кто его научил. Хотя он не умел еще правильно говорить, но эти слова всегда были у него наготове, стоило кому-то что-то сказать, и выходило очень неловко. Попытки трепать его за щеки и запирать в шкаф ни к чему не приводили. Ёити, маленький сынишка госпожи Иида, и ее дочь Томоко постоянно пытались заставить его сказать эти свои словечки (их это развлекало), но я, как мать, не находила в этом ничего веселого.

В сумерки я привязывала его к дереву на выгоревшем поле позади дома и брала с него слово никогда больше не говорить так. Когда это не помогло, я пригрозила ему, что оставлю привязанным здесь на пепелище, где никто не придет к нему на помощь. Только тогда, похоже, он испугался и больше не произносил этих слов.

На следующий день после нашего прибытия я отправилась в министерство иностранных дел. После того как меня четырежды направляли из одного кабинета в другой, я наконец добралась до нужного места.

Хотя я отослала несколько писем в разведывательную службу Ивакуро, но не знала, дошли ли они туда. За три года я не получила ни одной весточки. Я рассказала, что мне обязательно нужно работать, поскольку у меня на иждивении две женщины и ребенок. Что сталось с моим мужем? Жив ли он? Пропал ли без вести? Если бы я продолжала ждать и позже узнала бы, что он давно мертв, то чувствовала бы себя виноватой по отношению к ребенку. Поэтому я настоятельно просила узнать, жив ли он еще.

Ведавший этими делами служащий был бледный мужчина лет пятидесяти.

— На данный момент мы ничего не можем сообщить, но оставьте нам свой адрес, куда вы эвакуировались, и как только что-то прояснится, я извещу вас.

Я написала свой деревенский адрес и адрес госпожи Иида и еще раз настоятельно попросила как можно быстрее все разузнать. Раскланявшись и собираясь уже уходить, я вдруг услышала то, что меня сильно задело:

— Госпожа, когда вы будете поступать на работу, она должна быть достойной супруги представителя министерства иностранных дел. Мы должны заботиться о своей репутации.