Чтение онлайн

По очевидным причинам очерченная выше процедура не может быть проделана в отношении русского языка в целом. Пытаясь составить полный список предложений русского языка, мы с самого начала сталкиваемся с той трудностью, что правила русской грамматики (как и любого другого разговорного языка) не определяют точно форму выражений (ряды слов), которые следовало бы рассматривать как предложения; некоторое выражение, например, какое-нибудь восклицание, может функционировать как предложение в одном случае и не выполнять этой функции в другом. Более того, множество всех предложений русского языка бесконечно, по крайней мере потенциально. Несмотря на то, что утверждение о конечном числе всех предложений, сформулированных до настоящего момента людьми письменно и устно, является истинным, вероятно, никто не согласился бы с тем, что этот список исчерпывает все предложения русского языка. Напротив, представляется весьма вероятным, что, просматривая такой список, каждый из нас легко смог бы произнести такое предложение на русском языке, которого нет в этом списке.

Из этих замечаний не следует, конечно, что искомая дефиниция истины для произвольных предложений русского языка не может быть получена каким-то другим способом, использующим иные идеи. Существует, однако, причина более серьезная и фундаментальная, которая, по-видимому, ставит под сомнение такую возможность. Простейший аргумент в пользу такого предположения связан с антиномией лжеца. Антиномия лжеца имеет древнее происхождение. Её обычно приписывают знаменитому греческому логику Эвбулиду. Она мучила многих логиков античности и послужила причиной преждевременной смерти по крайней мере одного из них, а именно Филета из Кос. [5] В древности, в средние века и в новое время было обнаружено много других антиномий. В то время как многие из них сейчас, по существу, забыты, антиномия лжеца все еще анализируется и обсуждается в современных работах. [6] Вместе с некоторыми современными антиномиями, открытыми на рубеже столетия (в частности с антиномией Рассела), она оказывает существенное влияние на развитие современной логики.

В литературе по этому предмету можно обнаружить два диаметрально противоположных подхода к антиномиям. Один подход к ним является пренебрежительным, когда их трактуют как софистические выдумки, созданные преимущественно pour epater le bourgeois (для ошеломления обывателей), как несерьезные и скорее злобные шутки, которые в лучшем случае доказывают лишь остроумие их авторов. Противоположиый подход, характерный для некоторых мыслителей девятнадцатого столетия и в меньшей степени для мыслителей текущего столетия, зиждется на убеждений, что антиномии составляют весьма существенный элемент человеческого мышления, что они должны вновь и вновь возникать в интеллектуальной деятельности и их наличие есть основной источник действительного прогресса. Как это часто случается, истина, вероятно, находится где-то посередине. Лично я как логик не смог бы примириться с тем мнением, что антиномии составляют перманентный элемент нашей системы знания. Однако я ни в малейшей степени не склонен трактовать антиномии пренебрежительно. Появление антиномий является для меня симптомом болезни. Любая антиномия, начиная с предпосылок, кажущихся интуитивно очевидными, при использовании форм рассуждения, которые кажутся интуитивно несомненными, приводит нас к бессмыслице, к противоречию. Всякий раз, когда это случается, мы должны подвергнуть наши способы мышления основательной ревизии, отвергнуть какие-то посылки, в которые верили, и усовершенствовать способы аргументации, которыми пользовались. Мы делаем это, стремясь не только избавиться от антиномий, но и не допустить появления новых. С этой целью мы проверяем нашу реформированную систему мышления всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами и прежде всего пытаемся воссоздать старую антиномию в новой обстановке (надеясь, конечно, что эта попытка потерпит неудачу). Такая проверка — очень важная область мыслительной деятельности, родственная проведению решающих экспериментов в эмпирической науке.

С этой точки зрения рассмотрим теперь более подробно, как можно было бы избежать противоречий, порождённых антиномией лжеца. Радикальное и самое лёгкое решение проблемы состояло бы в том, чтобы убрать слово «истинное» из русского словаря или по крайней мере воздержаться от пользования им в любой серьезной дискуссии. Те, кому подобная ампутация русского языка покажется несостоятельной и незаконной, возможно, могли бы склониться к более компромиссному решению, которое можно было бы назвать (следуя Т. Котарбинскому) «нигилистическим подходом к теории истины». Согласно этому подходу, слово «истина» не имеет никакого независимого значения, но может быть использовано только как компонент двух осмысленных выражений: «это истинно, что…» и «это неистинно, что…». Эти выражения трактуются таким образом, как если бы они были единым словом, не имеющим никаких органических частей. Приписываемое им значение таково, что они могут быть немедленно элиминированы из любого предложения, в котором они встречаются. Например, вместо того, чтобы говорить: «это истинно, что все коты чёрные», — мы можем просто сказать: «все коты чёрные». Или вместо «это не истинно, что все коты чёрные», мы можем сказать: «не все коты чёрные».

В других контекстах слово «истинное», по мнению сторонников этой точки зрения, не имеет смысла. В частности, оно не может быть использовано как реальный вещественный предикат. Пользуясь терминологией средневековой логики, мы можем сказать, что слово «истинное» возможно употреблять синкатегориматически в некоторых специальных ситуациях, но нельзя употреблять категориматически. В частности, с «нигилистической» точки зрения предложения, приводящие к антиномии лжеца, не могут рассматриваться как осмысленные, и антиномия просто исчезает.

К сожалению, многие случаи использования слова «истинное», которые в других отношениях кажутся вполне разумными и законными, также должны быть поставлены под сомнение.

Легко показать, что «нигилизм» в теории истины признает только на словах некоторые популярные формы человеческой речи, а на самом деле устраняет понятие истины из концептуального строя человеческого разума.

Поэтому мы рассмотрим другой выход из затруднения и попытаемся найти решение, которое, по существу, сохранит в целостности классическую концепцию истины. Для этой цели подвергнем анализу те свойства обыденного языка, которые являются реальными источниками антиномии лжеца. В этом плане внимание привлекает прежде всего такое свойство естественных (разговорных) языков, как их универсальный характер. Предполагается, что обыденный язык должен обеспечить адекватные средства для выражения всего того, что может быть выражено вообще в каком бы то ни было языке. Он непрерывно расширяется для того, чтобы удовлетворить этому требованию. В частности, он семантически универсален в следующем смысле: совместно с лингвистическими объектами, такими, как предложения и термины, которые являются компонентами этого языка, в него включаются также и имена этих объектов; кроме того, обыденный язык содержит семантические термины — «истина», «имя», «обозначение» которые прямо или косвенно связаны с отношениями между лингвистическими объектами и некоторой внелингвистической реальностью. Следовательно, для каждого предложения, сформулированного в обыденном языке, мы можем сформулировать на том же самом языке другое предложение относительно того, истинно оно или ложно. Используя дополнительный «трюк», мы можем даже построить в языке то, что иногда называется самореферентным высказыванием, то есть высказывание, утверждающее своё собственное значение истинности. В том случае, если Ѕ утверждает свою собственную ложность, мы можем доказать, что Ѕ как истинно, так и ложно, и тем самым прийти к антиномии лжеца.

Однако нет никакой необходимости использовать универсальные языки во всех возможных ситуациях. Такие языки, вообще говоря, вовсе не необходимы для целей науки (под наукой я понимаю здесь всю сферу интеллектуального исследования). В частной области науки, скажем, в химии, мы рассматриваем некоторые специальные объекты, такие, как химические элементы, молекулы и т. д., а не лингвистические объекты, например, предложения или термины. Язык, который столь хорошо подходит для этого рассмотрения, является ограниченным языком, его словарь имеет пределы. Он должен содержать наименования химических объектов, термины, подобные терминам «элемент» или «молекула», а не имена лингвистических объектов и, следовательно, не должен быть семантически универсальным. То же самое справедливо и для большинства других областей науки. Ситуация становится до некоторой степени запутанной, когда мы обращаемся к лингвистике. Язык лингвистики, несомненно, должен быть насыщен именами лингвистических объектов, однако не следует отождествлять язык лингвистики с языком или какими либо языками, которые являются объектами лингвистических дискуссий. Язык лингвистики должен содержать имена лингвистических компонент обсуждаемых языков, но не имена своих собственных компонент, и, таким образом, он опять-таки не должен быть универсальным в семантическом плане. То же самое справедливо и по отношению к языку логики или, скорее, той части логики, которая известна как металогика и метаматематика. В этом случае мы опять-таки интересуемся определёнными языками, прежде всего языками логических и математических теорий (хотя, конечно, мы обсуждаем эти языки с иной точки зрения, чем это имеет место в случае лингвистики).

Теперь возникает вопрос: при каких условиях может быть установлено непротиворечивое и адекватное употребление понятия истины для семантически ограниченных языков научных рассуждений? Главные условия, которым должен удовлетворять язык, состоят, во-первых, в строго однозначном и исчерпывающем описании словаря языка и, во-вторых, в формулировании синтаксических правил относительно составления осмысленных выражений из слов, перечисленных в словаре. Более того, синтаксические правила должны быть чисто формальными, то есть относиться только к форме (виду) высказываний; функция и значение некоторого выражения должны зависеть исключительно от его формы. В частности, рассматривая некоторое выражение, мы должны иметь возможность в каждом случае определить, является ли данное выражение предложением, или нет. Недопустимо, чтобы некоторое выражение выполняло в одном месте функцию предложения, а выражение точно такой же формы не выполняло этой функции в другом месте или чтобы некоторое предложение утверждалось в одном контексте, тогда как предложение точно такой же формы отрицалось в другом. (Отсюда, в частности, следует, что указательные местоимения и наречия, такие, как «это» и «здесь», не должны включаться в словарь языка). Языки, которые отвечают этим условиям, рассматриваются как формализованные. Когда обсуждаются формализованные языки, нет никакой необходимости проводить различие между выражениями одной и той же формы, написанными или высказанными в различных местах; мы часто говорим о них так, как если бы они были одним и тем же выражением.

Формализованные языки полностью адекватны для представления структуры логических и математических теорий. Я не вижу никаких оснований, почему бы их нельзя было приспособить для использования и в других научных дисциплинах, в частности для развития теоретических разделов эмпирических наук. Мне бы хотелось подчеркнуть, что, когда я использую термин «формализованные языки», я отнюдь не имею в виду исключительно лингвистические системы, формулируемые преимущественно в символах, и ничего по существу противоположного естественным языкам. Напротив, реальный интерес представляют только такие формализованные языки, которые являются фрагментами естественных языков (фрагментами, снабженными полными словарями и точными синтаксическими правилами), или такие, которые по крайней мере могут быть адекватно переведены на естественные языки.

Существуют также некоторые другие дополнительные условия, от которых зависит возможность построения формального правильного и материально адекватного определения множества истинных предложений языка. Следует, например, проводить строгое различие между языком, который является предметом обсуждения и для которого мы намереваемся сформулировать дефиницию истины, и языком, на котором эта дефиниция должна быть сформулирована и изучены её приложения. Первый называется языком-объектом, а второй — метаязыком. Метаязык должен быть достаточно богатым и, в частности, он должен включать в себя язык-объект как свою часть. В самом деле, согласно условию материальной адекватности, дефиниция истины должна включать в качестве следствий все частные дефиниции истины для конкретных предложений языка-объекта. Поскольку все эти следствия сформулированы в метаязыке, можно сделать вывод, что каждое предложение языка-объекта должно также быть и предложением метаязыка. Более того, метаязык должен содержать имена предложений (и другие выражения) языка-объекта. Он должен также содержать некоторые дополнительные термины, необходимые для обсуждения свойств языка-объекта, а именно термины, обозначающие некоторые специальные множества выражений, отношения между выражениями и операции над выражениями. Например, мы должны иметь возможность говорить о множестве всех предложений или об операции соединения, посредством которой, ставя одно из двух данных выражений непосредственно после другого, мы получаем новое выражение. Таким образом, метаязык, содержащий достаточные средства для определения множества истинных предложений какого-либо языка, должен быть существенно богаче языка-объекта; он не может совпадать с последним или быть переводимым в него, поскольку в противном случае оба языка окажутся семантически универсальными, и антиномию лжеца можно будет реконструировать в обоих.

Если выполняются все описанные выше условия, построение искомой дефиниции истины не представляет принципиальных трудностей. Однако в техническом отношении это достаточно сложная процедура, чтобы можно было подробно объяснить её здесь. Для любого данного предложения языка-объекта мы можем легко сформулировать соответствующую частную дефиницию формы (3). Однако, поскольку множество всех предложений в языке-объекте является, как правило, бесконечным, мы не можем достигнуть общей дефиниции с помощью простой конъюнкции всех частных дефиниций. Тем не менее во многих случаях оказывается возможным построить общее определение.